Там, где синеют маки полностью

«Со времён первобытности человек пытается покорить природу. Но настали когда-то времена, когда человеку взбрело в голову покорить человека, и тогда один взял камень и ударил другого. Ударил. Ударил со спины… Однажды на свете родился человек. Совсем обычный. Просто человек, каких миллионы. Свои дни листал он бережливо, стараясь заполнить каждую страницу самыми красивыми красками. Его не покидало чувство, что он – такой один. Непохожий ни на кого, как никто не похож друг на друга. Думал он, что все мы разные, но веемы едины. Казалось ему, что доверять можно всем, даже самым ужасным людям. Этот человек верил в то, что света в мире больше; что день всегда длиннее ночи. Его улыбка заставляла жить тех, кто видел её.

А что же сейчас с его улыбкой? Что со страницами его жизни? Да сгорели давно они…В одной стране, в одном городе, на одном поле, в одном костре, в одной душе. И лишь нескольким листикам удалось уцелеть от огня: первый спит на молодых руках, за закрытыми глазами, пытающегося уснуть, мужчины; второй живёт в рассказанных воспоминаниях, не знающего его парня; а третий листик лежит в темноте, на покрытой пылью скрипке. Может, ещё несколько листов жизни этого человека летают где-то по миру? Кто-то пересматривает их и пытается улыбнуться так, как улыбался он? И где-то…»

– Милый мой, и долго ты здесь просидел? Ты же спать не ложился, наверное? Давай в кровать быстро, пока мать не увидела тебя здесь и не устроила нам обоим скандал. – Гальман так не хотел очередного гнева жены, что решил вовсе не ругать сына. – Давай, не смотри на меня, как котёнок. Спать! 5 утра! Тебе на работу через 4 часа! – Лукас пытался сказать это как можно строже, но из него никогда не получался строгий отец. Впрочем, то было к лучшему.

Что касается гера Гальмана, ему приходилось всегда вставать в такую рань, чтобы везти на работу других таких же ранних пташек. (Скорее, замученных ослов).

Собственно, в этот день Гальман чувствовал себя предводителем этих самых замученных ослов. Ему никогда ещё не было так плохо от своих же воспоминаний. Казалось бы, время должно было лечить, должно было стереть из памяти всё старое чувство, но, к сожалению, или к счастью, подобные изречения не характеризуют семью Гальман.

Как и в любой другой день, разумеется, кроме воскресенья, Гальман выехал в город S в 6:10 утра. Дорога была совершенно обычной, как и всегда на ней было 153 ямы, 15 булыжников, и 1 задавленная птичка.

«И чего ко мне приходил этот оберфюрер? Делать им больше нечего, только кого-то искать. Кому они сделали плохо? Придёт время они массовые костры будут устраивать? Инквизиторы чёртовы… Что они им сделали, каждый ведь живёт своей жизнью. Они даже лично их не знают. Вот знают они, допустим, Товия? Прекрасный работяга. Сколько раз чинил эту колымагу, на которой я сейчас катаюсь. Товия никто уже недели две не видел. Может, и его «маршировать» заставили? За то, что он чинил это ведро с колёсами, чтобы оно перевозило наших рабочих? Или за то, что он другой? Так все мы разн…» Гальман не успел закончить свою мысль, как почувствовал запах дыма, услышал крики, открыл глаза и понял, что лежит в овраге. Он открыл глаза, увидел людей вокруг себя, они бегали, суетились, кричали. И вдруг он увидел её… Сердце Гальмана забилось с такой силой, что, казалось, ничего в мире сейчас не имеет важности. «Присцилла… милая… моя…» – и глаза Лукаса закрылись. Сознание улетело куда-то, где никто не мог его потревожить. Сознание сейчас где-то танцевало с любимой.