То, что жена будет иногда шалить на стороне, Публий принимал как само собой разумеющееся. Он еще не выжил из ума, чтобы лишать жену простых плотских радостей. Но только при условии, что этими радостями она не будет делиться с публикой. И вот здесь она его подвела. Ему стоило немалых средств выкупить у скользкого папарацци фотографии Клодии, целующейся в каким-то юнцом на пороге дешевой гостиницы.
Конечно, можно было ткнуть ее, как нашкодившую кошку, носом в эти фотографии. И конечно, она бы раскаялась и пообещала бы никогда не повторять этих глупостей. Но через год или два все бы повторилось снова. И снова. И снова.
Будь Публий помоложе, он, вероятно, занялся бы поисками четвертой жены. Но возраст… но здоровье. Здоровье беспокоило особенно. Этот чертов песок в почках. И постоянные боли. Кажется, пришло время подумать о наследниках.
Его завещание не допускало двусмысленности: все имущество, за исключением небольшой суммы, отходило его сыну Луцию. Опекуном Луция до его совершеннолетия назначался Марк Луций Вар, один из племянников Публия по женской линии. В конце концов, именно у него было больше всего шансов оказаться биологическим отцом Луция.
Старик в очередной раз восхитился практичностью своей жены: анализ ДНК, сделанный сразу после рождения ребенка, подтвердил, что Публий не является его отцом. Только родственником. Его это вполне устраивало — в конце концов, в мальчике текла кровь Силанов. В свое время он увел у Марка невесту, зато Марк наградил его сыном. Все честно, так думал Публий. Так пусть после его смерти Луция воспитывает его настоящий отец.
И все же следовало подстраховаться. Эта поездка в Этрурию и проблемы со здоровьем давали возможность собрать вокруг себя всех своих племянников. Причем, не прилагая особых усилий. Марк уже в Вейях, Гай поедет с ним, остальные родственники, прослышав о его болезни, слетятся сами, как стервятники на добычу.
— Выезжаем через неделю. — Публий поцеловал жену в лоб и отстранился. — Я уже отправил Гая подготовить дом. Собирайся, дорогая.
Клодия подождала, пока за мужем закроется дверь и посмотрела на побелевшие от напряжения костяшки пальцев.
Скоро все закончится. Скоро. Ей оставалось только улыбаться и молиться, чтобы Публий ни о чем не догадался.
Мелина стояла рядом с отцом у парадных дверей домуса Тарквиниев и улыбалась гостям. Мужчины целовали ей руку, дамы кивали и улыбались. Те, кто знал ее чуть не с пеленок, по-свойски целовали в обе щеки. Ничего удивительного, если учесть, что Тарквинии состояли в родстве с половиной аристократических семейств Этрурии.
— Прекрасно выглядишь, моя дорогая, — сказала Туллия Авлия.
Это было одновременно и правдой и ложью. Новая прическа Мелине действительно шла. Она открывала высокую и гибкую шею, охваченную у основания знаменитым фамильным ожерельем с головами сирен. Платье со множеством складок в греческом стиле окутывало ее стройную фигуру, в то же время подчеркивая почти девичью хрупкость.
Она заметно похудела за последний месяц. Эта мысль заставила Марка нахмуриться. Честно говоря, сегодня вечером его многое бесило. И то, как разговаривали с ним все эти Толумнии, Спурнины, Просенны — сливки этрусского общества. Господа, чьи предки из поколения в поколение просиживали задницы в курульных креслах[23], чьи сыновья получали образование в лучших университетах Аттики, куда римским юношам вход был заказан, чьи дочери становились женами наследниками финансовых империй Ассирии и Карфагена.
Посмотреть на них со стороны, так они были сама любезность — теплые улыбки, искренний смех, дружеские объятия, — но стоило подойти ему, римлянину, как их глаза стекленели и наливались холодом.
— Добрый вечер, господин прокуратор, — его локтя легко коснулся сложенный веер, — рада видеть вас и вашу милую жену.
Марк повернулся и склонил голову, приветствуя Туллию Авлию. Старуха была ему симпатична — ехидная, резкая в суждениях, но честная. Ни капли лицемерия, особенно когда нужно было сказать в глаза не очень приятную истину. И что самое интересное, ее мнение без единого протеста выслушивали все, начиная с секретарей и до заслуженных зилатов.
— Мне нравится ее новая прическа, — продолжала Туллия, — очень смело… — ее темные глаза сверкнули хищным любопытством, — но очаровательно. — Марк с трудом удерживал на лице вежливую улыбку. Неужели старуха что-то пронюхала об этой глупости Мелины с разводом? — Но, милый мой, запретите жене эти эксперименты с диетами. Глупая современная блажь, я считаю, один только вред для здоровья. — А вот здесь он был полностью с ней согласен.
— Да, матрона. Я обязательно поговорю с Мелиной.
Он уже собирался оставить Туллию и подойти к жене, когда на его рукав лег все тот же веер:
— Должна сказать, дорогой, я восхищаюсь вашей… э-э-э… деликатностью. — Он недоуменно поднял брови, и женщина пояснила: — Вы позволяете жене публично появляться в драгоценностях Тарквиниев. Это так… патриотично с ее стороны.