Я сразу сел писать письмо Полу. Однако после нескольких попыток написать что-нибудь серьезное – которые я уничтожил, потому как не мог угадать с верным тоном, – решил просто отправить открытку:
Пол ответил тоже открыткой:
Я не мог не усмехнуться, воображая, с какой болью пацифисты проглатывают не-ненасильственное отмщение Пола, одновременно восхваляя его героизм. Узнаю свою женушку, сказал я себе и написал Полу длинное письмо, в котором от души и с юмором прошелся по хостелу, местной общине квакеров и их делам. Письмо было неискренним, ведь квакеры мне по-настоящему нравились, и я ими восхищался: начал причислять себя к их числу, приняв даже анахроничные словечки. Впрочем, Пол не ответил.
Вскоре мне прислал короткое письмо Ронни. Он расписывал ужасы тренировочного лагеря на Лонг-Айленде посреди карликовых сосен и пригоняемого ветром с моря ледяного тумана:
Бедняга Ронни! Он написал мне это за две недели до нападения на Перл-Харбор.
Следующей весной призывной возраст подняли до пятидесяти лет, и я, как положено, явился на Пенсильванский призывной пункт, где заявил об отказе от военной службы по убеждениям, и меня записали в пацифисты. Тут, на земле квакеров, где к пацифистам привыкли, трудностей я не встретил. Однако попросил о направлении в Калифорнию, потому что хотел в один с Полом лагерь. Я написал ему об этом, но ответа не получил.
Тем временем в стране стал ощущаться дефицит рабочей силы, а наши беженцы подтянули свой английский и стали получать работу. Вскоре хостел опустел, и мы закрылись. В начале осени 1942-го я вернулся в Калифорнию.
К тому времени война поменяла облик Лос-Анджелеса. Голливудский бульвар кишел военными, они забредали в недавно открытые заведения с электрическим бильярдом и в шумные бары. Город походил на парк аттракционов, только ужасающе грустный. В последующие месяцы отели просто ломились от нахлынувших призывников: некоторые спали даже в вестибюлях, на стульях и на полу. Другие дремали в залах кинотеатров и автовокзалах. Если хотелось закатить вечеринку, достаточно было прокричать об этом кучке солдат на углу. Пили все, что ни нальют, пока не пустели бутылки. Думаю, многие и не понимали, где находятся, так отупели от тоски по дому.
Я отправился в лесоводческий лагерь сразу, как смог. Позвонил Полу, желая договориться о встрече, но ответил он недовольно, будто его оторвали от некоего важного занятия. Даже отверг предложенный мной день, объяснив, что ему будет неудобно. Затем добавил:
– Давай лучше я приеду к тебе в город.
– Я бы хотел взглянуть на лагерь.
– Зачем? Было бы на что смотреть.
– Пол, я же писал тебе, помнишь? Мне все равно скоро туда ехать. Со дня на день жду повестку. Вот и хочу взглянуть на то, что меня ждет.
– О, ну тогда ладно. – Он еле слышно вздохнул со смирением.
Дорога в горы была очень тяжелой. Солнце жарко пекло, а кусты и деревья были сухими, как хворост, готовый вспыхнуть. Лагерь оказался отталкивающим местом: сплошь вытянутые однообразные бараки на бетонных сваях.
Пол на кухне наблюдал за работой полудюжины помощников. Стройный, загорелый и здоровый, при виде меня он сделался угрюмым.
– Ты рано. Обед будет только через полчаса.
