— Не было, правда. Но девка-то она красивая, здоровая, а из этого какой вывод? А вывод такой, что, значит, будет внук…
Тимашев глубоко вздохнул и помедлил, как будто колебался, продолжать разговор или закончить? И не удержался, махнул рукой:
— Видите ли, мне и себя не хочется лишний раз тревожить, да что уж… Горе это у меня давнее, и его в воду, как вы ту плотвичку, не выпустишь! Перед войной двое их у меня росло — Светлана да мальчик Сережа. Четыре года ему было, когда немцы в наши края пришли… Поселок наш около самого леса, поэтому поставили гарнизон крепкий и ни одной живой души никуда не пускали, партизан боялись. Голодали люди страшно, немыслимо голодали, кору с деревьев кругом пообъели… Когда наши пришли, половины в живых не было, а остальные кто еле на ногах держался, а кто уж и вовсе не двигался, в полном забвении смерти ожидал. Я на второй день из партизанского отряда прибыл, Сережа только разочек глаза приоткрыл, узнал меня, наверное, сказать что-то хотел, да не смог, сил не хватило… Разобрал я ему на гробик доски с потолка, потому что других-то не было, немцы в доты уволокли и на труху перевели, — и отнес на руках тот гробик в сосновую гривку, на бугорок, где песочек посуше… Похоронил сынка — и половину себя вместе с ним… Пойду, бывало, в лес и все с ним разговариваю, оправдываюсь перед ним, что не смог спасти, не смог вовремя прийти… Только потом, когда Светлана подросла, вроде отпустило душу малость — о внуке мысли появились. По лесу хожу ли, у реки ли — все вижу, как будет топотать он тут своими ножонками, грибку, ягодке, птичке радоваться, сосны слушать, — они, эти сосны, в ветер, как живые, промеж себя разговоры ведут или песню поют, длинную такую, тихую… Прутик какой из земли, из-под хвои да травы старой пробьется, я ему внушаю: «Расти, тянись, то-то внуку удилище будет!» Рыбка какая маленькая по случайности на удочку попадется — отпускаю да приговариваю: «Живи, набирайся сил, внучек поймает — вот радость-то!..» А теперь так получается, что ничего этого не будет. Вот и хожу, как леший, от мыслей убегаю, а они — за мной, за мной… Матери не говорю, не расстраиваю, сам же — в маете постоянной.
— Внук и там вырастет, Петр Пантелеевич.
— А вы тех мест не видели, не бывали, случайно? Какие они?
— Большой простор, Петр Пантелеевич!.. На море похоже, только море зеленое, а там — пятнами идет. Солнца много, побольше, чем у нас.
— Здоровые, стало быть, места?
— Здоровые. Да чего бы и вам со временем не поехать туда? Через год, через два построят все, обживутся — лучше не надо!
— Прикидывал… А сын как же? Он-то ведь в сосновой гривке останется…
— Ну, дочка в отпуск приедет и внука привезет — вот и побродите тут, покажете ему красоту эту.
— И это прикидывал. Неловко выходит… Говорят, вот, что бабки внуков любят больше, чем детей своих. Отчего это — разъяснить не могу, но чувствую — правда заложена в этом большая… Вот и посудите, что получается: приедет он, к сердцу прирастет, а потом — опять в свои края. Что же выходит? А выходит то, что буду я по ночам маяться, думать — здоров ли, не чихает ли, не кашляет, не промочил ли ноги, учится хорошо ли? Летом же в грозу или зимой лес шумит, шумит, словно сердится, побранки шепчет — дурень ты, дескать, старый дурень, невесть за что и цепляешься, а дите от себя отпустил, оторвался… Вот оно как получается-то!..
Спустились сумерки — сначала ими густо наполнился, словно вымок в темной воде, лес, потом они вытекли на берег и на луг. Мы пошли к машине, собрали соснового сушняку. Для того чтобы удобнее было чистить картошку, шофер включил фары — белые снопы света протянулись через реку и луг до другой опушки. Серебряными искрами вспыхнули и заплясали в лучах ночные бабочки и мошкара, из лозняка с шумом вырвалась потревоженная птица и шмыгнула в темноту. Петр Пантелеевич привычно быстро орудовал своим перочинным ножом, снимая кожуру экономно, тончайшим слоем. Но, очистив и бросив в котелок картофелину, порой задумывался и поглядывал на луговину, где в низинах начал уже отслаиваться прозрачный еще туман.
— А в степи, наверное, далеко видать свет машины, — заметил он в одну из таких пауз. — За версту!
— Пожалуй, что и за десять…
— Ишь ты! От простора, значит… Сперва — как звезда, потом — как белая дорога… Занятно! И звери, надо полагать, есть какие-нибудь, зайцы — там всякие или еще что?
— Есть… Жизнь — как жизнь!..
Позже всех на стоянку вернулся корреспондент газеты Вова Жарков. Он за это время возмужал, загорел, многому научился и стал совершенно несносным в компании рыболовом — потому что у воды забывал решительно обо всем: дрова собирать, ужин готовить — его нет, домой ехать — приходится час горло рвать, пока докличешься. Петр Пантелеевич долго всматривался в него, пока признал, а когда признал, попрекнул:
— Эх ты, ухажер… Не оправдал надежды!
— Да я что же? — смутился Жарков. — Я ничего…
— То-то, что ничего… Положим, я тогда за тебя и не отдал бы Светлану, больно вертлявым ты мне показался, да ты и сам мог бы уговорить! И ладно получилось бы…
