— Нет, ничего, — отозвался я, — Какая это ловля? Не клюет. Что новенького у вас тут, Петр Пантелеевич?
— Новое каждый день приходит, помалу да в черед, а как все вместе оглядишь — оно уж и старым кажется, обвыкаешь. Живем да живем!
— Привычки у вас и правда старые, к речке ходите…
— Хожу вот… После работы пообедаю — да и в лес, да и на реку, брожу, думы разные думаю. Хорошо тут, покойно, иной раз сядешь на пенек, затихнешь, а вокруг птички на ветках устраиваются, пересвистываются, коленца разные выводят, каждая по своему таланту. Они у них, таланты, разные, как и у людей… И тоже, наверное, размышляют они о чем-нибудь, пичуги эти, и, видать, радостно им, обнадеживает жизнь. А у меня — преткновение, где ни иду — все саднит, как тот гвоздь в сапоге.
— По работе не ладится?
— Да чего ей не ладиться, работе? Ладится! Новое оборудование у нас поставили, так даже и любопытнее стало. В семействе происшествие…
Я не стал расспрашивать, неудобно, а он помолчал, посмотрел искоса, словно размышляя, стоит ли заезжать в глубины, вздохнул:
— Дочку мою помните?
— Помню, как же!..
С дочкой его мы познакомились несколько неожиданным образом. Был конец июля, с неделю стояла редкостная жара — ветер приносил с полей и крутил по городским улицам столбы пыли, стены зданий накалились, и даже в помещениях, куда не достигало солнце, висела тяжелая духота. Дождавшись субботы, мы устремились на Снежку, переночевали в лесу у костра, с утра ловили рыбу и купались. Но в середине дня — мы даже сперва и не заметили ее из-за леса — накатила грозовая туча и обдала окрестности таким холодным и шумным душем, какого в этих местах давно не видели. Почти непрерывно била молния, ухал гром, вверху, во внезапно спустившихся сумерках, мотались, надсадно скрипели и стонали вершины деревьев, ветер еще в воздухе закручивал воду воронками, и она хлестала вкривь и вкось, во всех направлениях. При первых каплях дождя мы устроились под широкой кроной дуба, но, когда аспидное небо начала разламывать молния, вышли на луг и промокли до нитки. Гроза прошла, но обсушиться надежды не было, солнце не показывалось, и мы пошли на поселок, причем решили пробираться прямиком через лес. И вскоре совсем запутались в ельниках и березниках. Кое-где по лесу вились старые тропки, еле заметные в траве, но они пересекались между собой, загибались, петляли, и совершенно немыслимо было разобрать, куда они ведут. Это очень смешно, когда несколько взрослых людей без всякого толку топчутся в лесу почти на одном месте, но смешно со стороны, а не для тех, на ком одежда мокра и прилипает к телу, у кого спички и табак превратились в месиво, а вдобавок к тому и голод дает себя знать… Так прошло, наверное, часа два, как вдруг у березничка, того самого, который, как оказалось, другой своей стороной примыкал к дороге, мы увидели девушку с венком светлых кос вокруг головы, с синими глазами, стройную, под стать березкам, возле которых она стояла, только загорелую. На руке ее висела корзинка для грибов, выражение лица было серьезное и выжидательное, но я готов был поклясться, что глаза ее смеялись. Мы поздоровались, спросили, далеко ли до поселка.
— Да рукой подать!
— А вы грозу тут переждали? И не промокли?
— Я под стожком, вон там на полянке стоит.
— Убить могло.
— Не могло! Стожок маленький, с шапку, а поблизости сосны высокие…
