Это и была дочь Тимашева — Светлана, студентка медицинского института. Она провела нас в дом отца тропинкой, помогла матери чистить рыбу, жарить грибы, готовить всякую снедь ради прихода нежданных гостей. Среди нас был молодой журналист, недавно прибывший в редакцию чуть ли не прямо с университетской скамьи — парень по-городскому разбитной, но совершенно беспомощный в лесу и у реки, не умевший ни костра развести, ни удочку как следует в руках держать. Когда его в первый раз спросили, каким цветом цветет гречиха, он, наскоро перебрав в уме весь скудный запас своих познаний в сельском хозяйстве, ответил — синим — и чуть не уморил смехом всю редакцию. Сотрудник отдела культуры, отчаянный балагур, посоветовал ему ловить рыбу, используя в качестве насадки грибы, — и тот поверил, целое утро пытался соблазнить окуня сыроежкой… Этот журналист, Вова Жарков, когда мы пришли к Тимашевым, все время держал свой нос в направлении Светланы, словно нос этот был стрелкой компаса, а девушка — центром земного магнетизма. Вова даже вызвался помочь в чистке рыбы, но на первом же окуне вогнал под ноготь занозу и потом больше недели ходил с пальцем-куколкой, которую та же Светлана и намотала ему из широкого бинта. За несколько часов, пока мы находились в доме, Вова Жарков пустил в дело все известные ему методы ухаживания, в том числе самую тонкую лесть, но девушка только щурила от удовольствия свои синие глаза — к похвалам, как известно, даже бабушки неравнодушны! — поощрительно посмеивалась и никак не соглашалась «подышать свежим воздухом» на опушке у дома. Позже мы узнали, что он до осени раза четыре ездил к Тимашевым, писал Светлане письма, доверительно рассказывал машинисткам о предстоящей перемене в его жизни, но ничего так и не произошло… А у нас осталось воспоминание о синеглазой лесной красавице, расторопной, доброй, с постоянной улыбкой на красиво очерченных губах, словно, кроме превосходного мира, который ее окружал, она носила еще в себе свой особый, в котором постоянно светило щедрое весеннее солнце и жили только очень добрые и душевные люди…
— Так что же с дочкой? — спросил я Петра Пантелеевича, который вертел в руках свою удочку, словно примеривая, стоит ее разматывать или не стоит.
— Уехала.
— Дети всегда так — уезжают, приезжают…
— То-то и оно, что не надеюсь.
— А куда уехала?
— На целину.
— Да, это серьезно… И у нее хватило решимости покинуть отца, мать, такие замечательные места?
— Хватило вот… Я и сам понять этого не могу, должно быть, стар становлюсь.
— И не тоскует?
Петр Пантелеевич подумал, словно собирая воедино разрозненные факты и присматриваясь, что из этою получается.
— Кто ж ее знает? Тут разобраться трудно… По зиме мать посылку туда отправила, грибочков сушеных из нашего леса. Дочка пишет потом, что ели их совместно, похваливали, а она тем временем про леса наши рассказывала, про Снежинку вот эту. Вы не слышали, не доводилось, а она у нас мастерица рассказывать, у бабки, что ли, переняла — плавно так ведет, в подробностях… Так вот и пишет, что рассказывала, рассказывала, а там и решили они себе тоже лесок посадить возле озера… Вырастет он там, как полагаете?
— Должен бы.
— Видите, как получается! И я подумал, что может… Мать — она только и радуется, что грибки по вкусу пришлись, женщина, одним словом, а я — уразумел.
— Что?
— Так ведь это значит, что накрепко обживаются они там, назад не собираются! Когда квартиру получают новую — это еще ничего, квартиры и в других местах есть, поменять можно, а вот если сад или там лесок садят — это уже насовсем, это не отпустит… Деревья, которые сам сажал, — они как малые дети: ты уходишь, а они не пускают, ручонками цепляются, к родительскому сердцу взывают… Когда он и какой там лесок вырастет — это еще никому не известно, а в мою жизнь он таким клином вошел, что и не выбьешь его, и не подойдешь ни с какой стороны… Клюет, кажется, не прозевайте!
Поплавок моей удочки долго подрагивал и покачивался, потом стал тонуть. Я подсек и вытащил небольшую красноперку, но, решив, что уха не соберется все равно, отпустил ее. Она упала в темную возле настила воду, серебряно блеснула и пропала с глаз. Солнце между тем закатилось за синюю зубчатку леса, и сначала во всю реку легла зеленоватая тень, а потом небо вверху стало как бы разогреваться от зари, и вода тоже порозовела, посветлела. Петр Пантелеевич удочки так и не размотал, а сидел и смотрел, как попусту рыскает на воде мой поплавок.
— Не будет сегодня удачи, — сказал он наконец. — Разве что утром, а сегодня не будет, рыба холодную ночь чувствует…
— Да дьявол с ней, с рыбой, — посидели у воды, и то благо. У меня недавно сверстник умер от инфаркта — говорят, переработал… А по-моему — мало воздухом дышал, мало по лесам, полям да лугам ходил… Так что же с дочкой, Петр Пантелеевич?
— Похоже, что дело решенное… Да ведь дочка что же, она все равно замуж вышла бы, уехала бы куда-нибудь, верно? Нынче дороги у молодых вон как разбегаются, разве удержишь? Тут другая ситуация образуется.
— Какая же еще?
— Внук.
— Да ведь не было внука как будто?
