В конце мая собрались мы половить рыбу на реке, которую называют Снежеть, а прозывают ласково — Снежка, Снежинка, Снежок. Речка эта маленькая, причудливо петляет по неширокому лугу, окаймленному стеной леса, то ныряя в зеленые туннели низко нависших дубов, то в густые лозняки, сквозь которые не продраться к воде, то выскакивая в кипень трав и цветов. Удивительные это по красоте места! Едва ответвившись от трассы Брянск — Орел, которая дышит жаром и запахом асфальта, лесная дорога влетает в такие ельники и березники, что только диву даешься — до чего хитра и богата на выдумки природа. В одном месте часто-часто, обнимаясь ветвями, стоят беломраморные березки, создавая ощущение какого-то торжественного праздника. Каждая из них стройна, молода, белотела. И вдруг словно разбегаются они в разные стороны, рассыпают свой девичий хоровод, и открывается полянка с разнотравьем и сосенками-подростками, похожими на девочек в широких книзу юбках. А за полянкой уже видятся сосны старые, с медными стволами и зонтообразными вершинами — напоминают они домовитых матерей, которые выпустили порезвиться свое потомство и стоят, наблюдают, шепчутся о чем-то, а о чем — не разобрать, не уловить. Но, должно быть, это что-то отрадное, успокоительное, потому что рождает мысли хорошие, бодрые, от которых совсем легко становится на душе.
Когда машина входит под сень, этих сосен, она уже катится по мягкой, засыпанной хвоей дороге, на которую падает то свет, то тень, отчего становится она похожей на пятнистую тигровую шкуру, разостланную для просушки удачливым охотником. И воздух тут другой — теплый, застоявшийся, с густым ароматом смолы. И уже совсем малоприметная, почти сошедшая на нет, километра через полтора дорога круто сбегает с песчаной осыпи на мостик и тут, на мостике, кончается: дальше идет сырая луговина, где лишь во время сенокоса ездят на телегах. Справа от мостика лежит глубокий омут, в который с правого же высокого берега смотрятся сосны и дубки, а с противоположного — лоза. За соснами и дубками на обрыве стоят другие сосны и дубки в глубине леса, и кажется даже, что они тихо поторапливают счастливцев поскорее освободить место на самом берегу, чтобы им тоже можно было полюбоваться на свою красоту и стать…
Сперва, когда мы въехали на эту дорогу, разговор шел о рыбной ловле, потом посыпались удивленные восклицания по поводу тихой праздничной красоты леса, который и находился под самым городом, а сохранился но всей нетронутости. И наконец все примолкли, даже шофер, который по профессиональной привычке считал нужным высказывать вслух свои претензии каждой колее и кочке на дороге. И когда кто-то достал папиросу, чтобы закурить, его усовестили:
— Не копти, нехорошо… Тут чувствуешь себя как в храме искусств, а ты с табачищем!..
Такими внутренне умягченными мы и приехали к омуту у мостика. Машина накатом подошла к обрыву и остановилась, словно завороженная, когда в ее фарах отразилась зеркальная гладь воды, луг с первыми цветами и зеленая стенка леса на противоположной стороне. Мы разобрали удочки и спиннинги, но обычной суеты и азарта почему-то не было. Приятели мои разошлись вправо и влево, выбирая места по душе, а я уселся на самом мостике, из-под которого вода выливалась тугой, хотя и бесшумной, струей. Причудливо изломанная, в ней отражалась нависшая с берега ракита, со дна временами подымались серии мелких пузырьков, которые выскакивали на поверхность, одно мгновение кружились на месте и затем, как жемчужины по стеклу, раскатывались в разные стороны. Клева не было, но меня это мало и тревожило, и я до того забылся в думах, что не слышал, как спустился с берега и остановился позади меня наш старый знакомый Тимашев Петр Пантелеевич, рабочий с электростанции. Я заметил его только тогда, когда он заговорил:
— Неплохое место на язя, но клева не будет… Перестал брать!
— А, здравствуйте, Петр Пантелеевич! И вы на рыбалку? А почему это язь забастовал?
— Его личная тайна… Два дня уже, как притаился. Закурим?
Мы достали из помятой пачки по папиросе, прикурили от одной спички. Я оглядел Тимашева. Одет он был, как и все рыбаки по такому времени, — в ватную стеганую куртку и парусиновые брюки; на голове — видавшая виды и, наверное, специально для таких случаев приберегаемая толстая суконная кепка; на ногах — резиновые сапоги, тщательно заклеенные в нескольких местах аккуратными глазка́ми красной резины. Насколько я помню, таким же был его костюм и четыре года назад, когда мы встречались в последний раз, только что чуть поновее. Но хотя он был чисто побрит, мне показалось, что на лице его сильно прибавилось морщин, а на висках седины, хотя ему едва перевалило за пятьдесят. И кроме того, при всем спокойствии и даже застенчивости, был присущ ему и добродушный юмор, а теперь он выглядел просто скучным и озабоченным.
— Что ж, — сказал он после паузы, — вдвоем на одном месте не ловля… Говорят, ухаживать да рыбу ловить в одиночку лучше.
