— Не сердитесь, пожалуйста, я забыл вам сказать, — растерянно извинялся наш проводник, — что там, за решетками, — политические заключенные. Охране приказано стрелять. Вы же знаете, три недели назад закончилась революция, а здесь никому не известно, когда и как начнется новая…
Несмотря на то, что Парагвай принадлежит к трем самым маленьким южноамериканским республикам, он втрое больше Чехословакии, в тринадцать раз больше Бельгии. При этом плотность населения в Парагвае наименьшая из всех южноамериканских республик. Здесь всего лишь три человека проживают на одном квадратном километре. Земля буквально пустует. Это еще отчетливее видно из того факта, что в западной части Парагвая, Чако бореал, живет что-то около 50 тысяч жителей. А площадь парагвайского Чако — 299 тысяч квадратных километров. В сравнении с нашими условиями это означало бы, что население Пардубиц[40] было бы разбросано на территории большей, чем две Чехословакии.
По статистике жизненного уровня, в 1945 году в Парагвае было 17 кинотеатров, 3840 телефонных аппаратов и 1800 автомобилей. Картину можно дополнить, заметив, что три четверти покупательной способности Парагвая сосредоточено в Асунсьоне.
Страна имеет исключительно аграрный характер и нуждается в промышленности, выходящей за рамки мелкого производства. Во всей стране имеются три консервные фабрики, из них только одной владеют парагвайцы, затем несколько сахарных заводов, текстильных фабрик и фабрик для выщелачивания танина.
Куда более зловеще выглядят социальные отношения в стране. Здесь довольно много эстансьеро, каждый из которых имеет по 10 тысяч голов скота. Есть даже такие, которые владеют 40 тысячами голов. Никто из них как следует не знает, что, собственно, ему принадлежит. Во время переворота 1947 года повстанцы увели у одного из крупных помещиков более 5 тысяч голов скота, переклеймили и продали в Бразилию. Владелец узнал об этом спустя много времени, после того как в стране снова был восстановлен порядок.
О людях, находящихся на противоположном социальном полюсе, вы можете получить представление на каждом шагу.
Из Энкарнасьона мы посылали в Чехословакию три заказных письма. Почтовая служащая, девочка лет четырнадцати, взвесила их, с трудом отыскала в тарифах стоимость и начала выписывать нам квитанции.
— Не сможете ли вы наклеить нам марки разного достоинства? — спросили мы уже по привычке, памятуя о филателистических интересах получателей.
— К сожалению, нет, — ответила девочка и вынула из ящика одну марку стоимостью в гуарани и четверть листа марок по пятнадцать сентаво. — У меня больше нет. Но вы получите квитанцию, марки наклеют завтра. Все равно самолет прилетит только через три дня.
Мы на это не согласились. Не ради филателистов, а на основании опыта, приобретенного кое-где в Африке. Самая лучшая гарантия того, что письмо дойдет или по крайней мере будет отослано, это если почтовый служащий прямо при вас его проштемпелюет.
— Как же так у вас нет марок?
— Вечером мы пойдем их покупать…
Мы не знали, что и подумать.
— Почему вы не пришли прямо ко мне? — спросил нас сеньор Гонсалес, с которым мы сидели за ужином. — Марки в нашем учреждении всегда имеются в запасе, но на почте вы их можете получить от случая к случаю.
— Почему?
— Неужели вы думаете, что дирекция почты доверит почтовому служащему на несколько тысяч гуарани марок? Она выдает их фирме, у которой банковская гарантия посолиднее, и уж потом туда обычно ходят с почты покупать марки на день, на два, чтобы было что наклеивать на письма.
К выводам можно прийти, изучив расчетный листок служащего и табличку цен.
— Девочка, которая взвешивала ваши письма, получает пятнадцать гуарани в месяц, почтмейстер — тридцать, возможно сорок…
При этом в Асунсьоне за средний обед вы заплатите шесть гуарани; стоимость одного дня пребывания в обычной гостинице — шестнадцать гуарани с человека.
— Вот видите, — сказал сеньор Гонсалес, — можно ли после этого полагаться на почтового служащего? Ведь на пять писем, отсылаемых авиапочтой, он наклеивает марки, стоимость которых равна его месячной зарплате!
— В Сапукае на вокзале нас будут ждать с тремя лошадьми, — заметил Фредерико Риос и взглянул на ручные часы. — Через час будем на месте.
Телеграфные столбы уносились назад, и солнце, проникавшее сквозь наполовину опущенные жалюзи, начертило на лице врача движущуюся лесенку из светлых поперечин. Он был еще молод — не старше тридцати пяти лет.
— А как, собственно, вам пришла в голову мысль посетить именно лагерь прокаженных? Ведь журналисты с большим удовольствием пишут о визитах крупных государственных деятелей или по крайней мере о боях быков, чем о таких малоинтересных вещах, как человеческие страдания.
— Мы не ищем сенсации, доктор. Вы хорошо знаете, что мы везем с собой кинокамеру. А ее объектив видит больше, чем две пары глаз. И, наконец, вы сами сказали, что этот визит небезопасен…
