Со второй лодкой всё прошло сравнительно гладко. Она шла недогруженной — как объяснил араб-рулевой, отчаливать пришлось раньше времени, чтобы не угодить под пули мятежников, и в результате, вместо заявленных шестидесяти человек — «голов», как с ухмылкой выразился один из украинцев, — в лодке оказалось не больше двух с половиной десятков. Роман присутствовал при допросе и переводил ответы; он решил, что его тоже отпустят, заплатив за «поставку», но вместо этого рулевого затолкали в трюм, и бандиты заспорили — сразу беженцы его придушат, или сначала покуражатся в отместку за предательство? Вмешиваться никто, разумеется, не собирался — украинцы обращались с пленниками, как со скотом, даже хуже, ведь скот хотя бы кормят, — а эти ограничились тем, что спустили в трюм связку пластиковых бутылок с водой и несколько жестяных вёдер — параши, как выразился один из бандитов. Что там творится после суток с лишним качки, тесноты и духоты, Роману не хотелось думать, а тем более, проверять — хватало расползающегося от приоткрытых люков смрада немытых тел, рвоты и человеческих фекалий. Матросы, те, что объяснялись на квази-эсперанто, тоже избегали приближаться к люкам; Роман не раз замечал, что они старались не замечать творимого хохлами беспредела — и это тоже наводило на мысли. В самом деле — попадись пароход хотя бы катеру береговой охраны, не говоря уж о военном судне под любым флагом, и вздумай они досмотреть подозрительную посудину — сядут все, как говорил персонаж Папанова, в известном фильме. Каждый, от капитана до последнего кочегара (а они здесь, конечно имеются, и в немалом количестве, должен же кто-то кидать в топки уголёк?) не говоря об украинских бандитах — преступники, замешанные в торговле людьми. А за это полагается солидный срок по законам любой страны.
Третью лодку встретили наутро следующего дня — такой же рыбацкий баркас, на Роман бежал из Латакии. И на этот раз всё обошлось без эксцессов — пассажиры, по большей части, жители Идлиба, спасавшиеся от воцарившегося в провинции кровавого хаоса, решили, что подобравший их пароход принадлежит одной из благотворительных организаций, которые ищут и подбирают по всему Средиземному морю лодки с беженцами, и препровождают их в европейские порты. Свою ошибку они поняли только оказавшись в трюме, когда протестовать было поздно. Матросы привычно смыли с досок палубы грязь, и пароход повернул на запад, чтобы, миновав траверз турецкой Антальи и оставив по правому борту Родос, углубиться в лабиринт проливов, разделяющих острова Греческого (или, как его ещё называют, Эгейского) Архипелага. Роман же устроился на полубаке, за якорной лебёдкой, подальше от чужих глаз. Следовало, во-первых, поправить крепление пистолета — за двое суток он так впился в кожу, что терпеть это не было больше сил, — а заодно, обдумать всё, что с ним произошло.
Пока он предавался этим размышлениям, на палубе кое-что изменилось. Для начала, пропали куда-то украинцы — видимо, подумал с усмешкой Роман, добрались-таки до буфета и накачиваются пивом. Зато матросов изрядно прибавилось — человек десять копошилось сейчас на палубе, укладывая в бухты якорные канаты, натягивая шлюпочные чехлы, крепя снасти и рангоут выбранными втугую концами. Другие убирали с палубы всё, что нельзя прикрутить и принайтовить, наглухо задраивали крышки иллюминаторов и люки.
Происходящее имело целью подготовить судно к непогоде, шторму — это ясно было даже такому профану в морском деле, как Роман. Непонятно было лишь, чем вызвана такая поспешность — погода по-прежнему прекрасная, лёгкий ветерок, на небе ни облачка… Учения, как на военном корабле? Вряд ли, особенно, если вспомнить, какие сомнительные делишки они тут проворачивают…
На мостике маячили капитан — он невозмутимо наблюдал за суетой на палубе, приняв «наполеоновскую» позу с заложенной за отворот сюртука ладонью. Рядом с ним стоял человек, которого Роман видел впервые: невысокий, коренастый и широкоплечий, с короткой, но густой седоватой бородой, он напоминал писателя Хэмингуэя, и даже 'рыбацкий, широкогорлый, грубой вязки свитер выглядывал из-под складок плаща. Тиелся и другой элемент хрестоматийного образа — трубка, которую незнакомец держал в руке, не поднося к губам, и даже с полубака, с расстояния в полтора десятка метров, ясно был различим голубоватый табачный дымок. Любопытный персонаж, подумал Роман, интересно, кто это может быть? На ещё одного члена украинской шайки не похож — скорее, кто-то из команды, штурман или, может, старпом?..
