На этом собеседование (или, всё же, вербовка?) и закончилось. Микола подтолкнул Романа к выходу — это уже был не жёсткий тычок раструбом пламегасителя, а вполне деликатный направляющий жест, — и оба по знакомому дубовому, с латунными поручнями, трапу вышли на палубу. Беженцев уже не было; трое матросов окатывали доски из брезентового шланга и шаркали по ним верёвочными швабрами. Драят палубу, подумал Роман — совсем, как в рассказах Джека Лондона или романах Мелвилла. Вот и выглядели они так, словно сошли со страниц «Морского Волка» и «Моби-Дика» — широкие парусиновые штаны разной степени потрёпанности, вязаные фуфайки на голое тело, распахнутые на груди безрукавки и фланелевые рубашки в крупную красную и синюю клетку. У многих на головах красуются широкие клеёнчатые шляпы с загнутыми впереди полями, так называемые «зюйдвестки». Всё это являло разительный контраст с обликом украинцев, и Роман снова задумался — куда же занесла его нелёгкая? Одежда — ладно, нацепить на себя можно любое тряпьё из бабкиного сундука — но как насчёт самого судна? Старомодные обводы корпуса, парусная оснастка, допотопная паровая машина… А стоило услышать и разговоры матросов — Роман вообще перестал что-либо понимать. Чтобы он, знавший пять языков, кроме перечисленных в документе — и не смог с ходу определить наречие, которым пользовались матросы? Явственно европейское, оно было похоже на испанский, но лишь похоже; многие слова были знакомы, словно надёрганы из разных языков, фразы складывались в нечто осмысленное, но всё равно — решительно непонятно… В конце концов Роман решил, что матросы говорят на некоем варианте эсперанто — что ж тем лучше, значит, проблем с освоением языка не будет… Удивительно другое: где судовладелец, грек, если судить по развевающемуся за кормой флагу, сумел набрать «эсперантоговорящую» команду? А заодно: с какого перепугу шайка хохлов, промышляющая торговлей людьми, выбрала для своих уголовно наказуемых операций не старый сухогруз, не списанный сейнер, из тех, что можно купить в любом средиземноморском порту буквально за гроши, а эту вот раритетную посудину, бросающуюся в глаза, ни на что не похожую, да ещё и нарушающую все мыслимые экологические нормы, что тоже не может не привлечь к ней лишнее внимание? Тут поневоле задумаешься… Впрочем, напомнил себе Роман, выводы делать рано — во всяком случае, пока он не увидит капитана, не поговорит с ним, не выяснит, что здесь, в конце концов, происходит? Ну, хорошо, пусть не с капитаном, пусть со старшим помощником, радистом, судовым механиком, наконец — должен же быть на этой странной посудине хоть один нормальный, вменяемый человек, способный объясниться на нормальном, вменяемом языке? Только вот — позволят ли ему такого человека найти и, тем более, заговорить с ним? Сомнительно, ох, сомнительно…
Встретиться, и уж, тем более, поговорить с капитаном Роману не удалось — ни в этот, ни на следующий день. Да он почти его и не видел — разве что, издали, на мостике. Затянутый в старомодный тёмно-синий с серебряными пуговицами китель, в фуражке непривычного фасона и неизменных белых перчатках, он ни разу не спускался на палубу — стоял у ограждения и обозревал окрестности через антикварный бинокль, составленный из пары раздвижных латунных трубок. Раз или два капитан брал в руки сложной формы прибор, состоящий из латунных дуг и трубок — секстан, ещё одна нелепость в мире радиолокации, спутниковых навигаторов и ДжиПиЭс. А ещё — он ни разу не видел капитана в обществе одного из украинцев или хотя бы Улофа — и это тоже навевало мысли, оформить в стройную теорию, хоть как-то объясняющую происходящее, у Романа никак не получалось.
Первую партию беженцев взяли на борт меньше чем через сутки, под вечер. Это была огромная надувная лодка, вмещавшая не меньше полусотни человек, все, как один — алавиты, бегущие от ярости противников власти президента Асада. Перегрузка на пароход и обыск и на этот раз не обошлись без кровопролития — у двух или трёх пассажиров нашлось оружие и они, заподозрив неладное, открыли по пароходу огонь. Но то ли стрелками они оказались некудышными, то ли украинцы, в самом деле имели, боевой опыт, то ли заржавленные, разболтанные до последней степени «Калашниковы» посылали пули куда угодно, только не в цель — но ни один из бандитов не пострадал. Ответные очереди скосили десяток человек и изрешетили пухлые бока лодки; она стала оседать и беженцы, оказавшись в воде, завопили, протягивая руки к свесившемуся с борта трапу. Они хватались за ступеньки, лезли, отталкивая друг друга, вверх, спихивали невезучих, становились на их плечи, лишь бы дотянуться до спасительного каната… На палубу удалось поднять не больше половины, остальные канули в пучину.
