Матросы тем временем закончили свои дела и один за другим убрались в низы. А вот капитан и стоящий рядом с ним человек мостик покидать не собирались — они с помощью матросов обвязали себя канатами и прикрепили их к леерным стойкам. Вслед за этими двумя то же самое сделали рулевые рулевых, стоящие возле огромного, в рост человека, сдвоенного штурвального колеса — похоже, подумал Роман, о механизации здесь имеют самое отдалённое приспособление. Ведь даже электрических лебёдок на палубе он не заметил ни одной, всё больше механические, ручные. Ещё одна загадка вдобавок к тем, что уже имеются — не много ли их набралось?..
Пароход взвыл сиреной, из тонкой чёрной трубки, спаренной с дымовой трубой, взвилось облачко снежно-белого пара. Бушприт покатился влево, в сторону берега и Роман, привстав, увидел, что нос судна нацелился на оконечность приземистого, далеко выступающего в море мыса. Там, на скалистом утёсе, стояла высоченная, словно фабричная труба, окрашенная в красно белые полосы, башня маяк.
Время шло к трём часам пополудни, солнце светило ярко — и, тем не менее, на верхушке башни замигали вспышки. Пароход ответил им ещё одним гудком и скорректировал курс так, что бушприт теперь уткнулся точно в полосатую башню. Машина под палубой застучала чаще, её лихорадочное механическое биение ясно ощущалось сквозь подошвы кроссовок. 'Прибавили ход, — понял молодой человек, — но ведь до оконечности мыса не больше двух километров, а у основания его ярится на скальных клыках прибой? О чём думает капитан, и этот, второй в хэмингуэевском свитере? Пароход — это вам не моторка, разворачиваться на месте, резко меняя курс, он не способен, придётся описывать широкую дугу впритирку к каменной гряде…" Мелькнула неожиданная мысль: пока они будут тут развлекаться рискованными маневрами — вскочить, сорвать с лееров спасательный круг и прыгнуть за борт. До берега не так далеко — доплывёт, если, конечно, не затянет под бешено вращающийся винт и не изрубит в нежный мясной фарш на радость средиземноморским рыбёшкам…
Додумать эту мысль он не успел. На верхушке маяка вдруг вспыхнула ослепительная звезда, подобно лучу боевого гиперболоида из прочитанной недавно фантастической книжки писателя Алексея Толстого — вспыхнула, затопила жгучим ртутно-белым светом всё окружающее, безжалостно кольнула мозг, и сознание провалилось в глухую черноту.
В сознание его привёл сильный толчок. Роман разлепил кое-как глаза — и обнаружил себя скорчившимся в позе эмбриона между световым люком и якорной лебёдкой. Пароход немилосердно швыряло из стороны в сторону, и простёганная два слоя парусина, под которой он неведомо как оказался, не могла приглушить рёв ветра и свирепый гул волн. Почему, с какой стати на смену средиземноморской летней пасторали в одно неразличимое мгновение пришёл свирепый разгул стихий? Ответа не было, да Роман не пытался его искать — все его силы, физические, и душевные, уходили на то, чтобы удержаться, вцепившись, в какую-то гнутую железяку. Ещё удар, и ещё — в бок впивается острый угол так, что хрустят рёбра. Палуба ухнула куда-то вниз, на миг к горлу подступает тошнота, словно в падающем лифте — и мгновение спустя доски поддают тело снизу, жёстко, словно сапог великана тряпичную куклу, и только брезентовый полог не даёт продолжить полёт дальше, по дуге, за борт, в штормовые волны. Они одна за одной бьют в борт, отчего судно гудит гигантским бубном, и скрежещет, корчась в судорогах, набор корпуса, не в силах сопротивляться напору, легко, словно бумагу, скручивающему, сминающему корабельную, спокойной плавки сталь.
Сколько это продолжалось — минуты, часы, недели? — понять он не смог. Закончилось всё так же внезапно, как и началось — внезапно, словно по щелчку пальцев неведомого режиссёра, выстроившего эту апокалиптическую мизансцену. Роман лежал под чехлом, вцепившись скрюченными пальцами в тиковые доски полубака. Рот наполняла слюна пополам с кровью и крошками отколовшейся от зубов эмали, а прижатое к палубе ухо улавливало в чреве судна металлические скрипы и потрескивания — словно шпангоуты, измождённые бешеной нагрузкой, сбрасывали постепенно напряжение, накопившееся в клёпаных сочленениях. Роман сделал попытку подняться на колени — и добился лишь того, что болезненно приложился крестцом о какой-то выступ. Тогда он перевернулся на спину, отодвинул брезентовый полог и…
Ни облачка, ни тучки, ни иного признака бушевавшего только что шторма не было в бездонном голубом небе. Он приподнялся на локте. Качки, механической вибрации под палубой нет и следа; не дымит пароходная труба, словно трюмные машинисты с кочегарами остановили скольжение шатунов и поршней, погасили котлы, стравили через клапаны давление пара — и теперь судно, лишившееся движущей силы, недвижно застыло на водной глади. На палубе ни души, пароход словно вымер… надолго ли?
