– Мне неловко… – начала де Бонфан, принимая более выигрышную, с ее точки зрения, позу для наброска Ленуара.
– Умоляю! Ваш отказ разобьет мне сердце, – склонил голову сыщик и посмотрел графине прямо в глаза.
– Что ж, давайте проведем этот эксперимент, – принимая его игру, ответила де Бонфан.
Лучше всего Ленуару удавались карикатуры, однако на файв-о-клоке такой выпад оказался бы рискованным, поэтому, не отрывая карандаш от программки, он быстро набросал реалистичный портрет графини и нахмурился.
– Вы… Эксперимент не удался? – в ее голосе впервые прозвучали нотки неуверенности.
– Нет, что вы! Но образу не хватает одной детали… Могу ли я вас попросить… Ах, это было бы слишком самонадеянно с моей стороны, однако…
– Мсье Ленуар, вы меня заинтриговали, говорите сейчас же!
– Могу ли я попросить на минутку вашу помаду, мадемуазель де Бонфан? У вас такие… В ваших губах гораздо больше жизни, чем на моем черно-белом эскизе… – тихо проговорил Ленуар.
Щеки молодой графини порозовели, и сыщику стало неловко, что он весь вечер мысленно сравнивал ее с нелетающей африканской птицей. Она вытащила из своей сумочки помаду и протянула ее Ленуару.
Они стучали низкими каблучками по улице дю Бак и болтали. Яркое солнце не обжигало, а ласково обнимало прохожих, отражаясь лучиками в пенсне кавалеров. Вонь автомобилей перебивала запах вспотевших лошадей, но казалась настолько привычной, что в последний майский вечер никто не хотел зажимать носы платками. Парижане наслаждались жизнью, а в такие моменты видишь вокруг только красоту. Николь и Люси шли под ручку в сторону Bon marché, «самого большого, самого организованного и удобного» магазина в мире.
– Ну что, теперь ты лучше себя чувствуешь? Может, расскажешь, что у тебя за печаль? – подмигнула Николь подруге.
Люси улыбнулась и покачала головой.
– Все дело в том… Все дело в том, что… я влюбилась.
Николь остановилась как вкопанная.
– Вот это новость! Почему ты мне ни о чем не рассказывала? Он оказался призраком и растворился в первых лучах солнца?
– Нет… Он оказался… Он оказался запретной для меня партией.
– Женат? Слишком беден? Слишком богат и знатен? – спросила Николь.
– Нет-нет… Просто он русский, понимаешь? У тебя мама русская, поэтому я ничего тебе и не рассказывала. Не хотела задеть твои чувства.
Щеки Люси покраснели, а сама она, похоже, предпочла бы юркнуть мышкой в канализацию, чем объясняться с Николь. Журналистка обняла подругу и сказала:
– Милая моя, не расстраивайся. Все хорошо, и потом я же не могу отвечать за благородство всех русских! Он с тобой плохо обошелся?
– Нет, дело не в нем.
– Это… Речь идет о Нижинском?!
Люси вздрогнула и испуганно посмотрела на Николь, словно никак не ожидала ее вопроса.
– Нет! Нижинским я просто восхищаюсь как танцовщиком, как воплощением грации и силы… Нет. В общем… Я влюбилась в русского офицера. Он работает в посольстве Российской империи. Мы познакомились в театре, и он несколько раз провожал меня до дома. А я… Мне ведь уже двадцать четыре, Николь! Я становлюсь старой девой!
Николь отвела глаза в сторону и расправила плечи. Сообразив, что подруга тоже пока не замужем, хотя старше ее, Люси сжалась и замолчала.
– Ну, не томи! Рассказывай дальше! – вспыхнула Николь.
– Он… Он сделал мне предложение. Русские же такие… такие…
– Горячие и решительные?
– Да! Но ведь даже в свои двадцать четыре я не могу выйти замуж без благословения отца… Ах… Петр пришел к нам в гости, а потом… А потом отец выставил его из дома и запретил нам видеться. Петр еще несколько раз ждал меня у театра, предлагал уехать из Франции и обвенчаться тайно…
– Горячился.
– Да, горячился, говорил, что жить без меня не может, стихи читал. Тогда отец попросил моего брата забирать меня из театра, и через некоторое время Петр пропал. Я тайно ходила в посольство и спрашивала о нем. Мне сказали, что его перераспределили, и он вынужден был уехать. Но разве он не оставил бы в таком случае для меня письма?
– Бедная моя девочка! – Николь сжала руку Люси и притянула ее к себе, пытаясь утешить. – Но почему твои родители против брака с русским офицером? Мы же с русскими сейчас союзники. Это же не немец.
– Они говорят… Не хочу повторять дословно, но мои papa и maman придерживаются очень консервативных взглядов. Для них все иностранцы – чужаки и мужланы.
