Занавес дрогнул, но знака дирижеру никто не подавал. Вместо Дягилева через дырочку в кулисе в зал пристально смотрел в бинокль сыщик Ленуар. Он приказал одеть гвардейцев во фраки и рассадить на откидные места по всему театру. И теперь их макушки торчали над декольте благородных дам, создавая ритмический узор. Турно смотрел в такой же бинокль на переодетую армию бравых военных сверху, из императорской ложи. Все было тихо. Никаких видимых угроз.
Комар покружил еще немного, потом еще немного и в конце концов спикировал дирижеру на ухо. Он ведь самый чувствительный к звукам в этом зале! Если даже дирижер никак не отреагирует на укус, тогда комар оставит странный театр в покое и полетит прочь.
Дирижер непроизвольно вздрогнул и – хлоп! – чуть не прибил насекомое правой рукой. Палочка взметнулась, и оркестр заиграл «Прелюдию к «Послеполуденному отдыху фавна». Занавес медленно поехал вверх. На сцене сидел он. Вацлав Нижинский.
Подоспевший к поднятию занавеса Дягилев перекрестился.
– Это судьба, – сказал он Ленуару. – Это чудо, свершилось чудо. Я ведь не подавал знака для начала спектакля, я сомневался, а не нужно было сомневаться! С нами Бог, мсье сыщик!
Ленуар промолчал в ответ, но удвоил бдительность и так же тщательно, как и раньше, продолжил прочесывать взглядом зрительный зал.
Хорошо, что во время танца никто не поет, как в опере. Зрители слушают музыку, смотрят на движения танцовщиков… Они должны сами считывать смысл происходящего. Здесь им не будут суфлировать ненужные реплики персонажей. Язык артистов балета – это язык тела, язык движения. Далеко не все танцовщики им владеют, и не все зрители его воспринимают.
Нижинский знал язык тела. Он словно пропускал через себя музыкальные фразы оркестра и живым танцевальным языком рассказывал трогательную историю влюбленного Фавна. Этот Фавн, как сам Ленуар, пытался поймать не синий шарф, а свое счастье, любовь.
В конце спектакля тело танцовщика выгнулось, словно он хотел раствориться в синем шарфе нимфы. Какое напряжение! Какое самозабвение! Ленуар не был прилежным католиком, а в этот вечер готов был стать язычником.
Артист лег на скалу. Занавес опустился. Впереди оставалось еще три спектакля.
Эту ночь Ленуар почти не спал. Доминик сказала, что вечером к нему заходила Николь, но, не дождавшись его, ушла. После спектакля сыщик вернулся поздно и, проснувшись в шесть утра, с удивлением поймал себя на мысли о том, что уже мечтает о «послеполуденном отдыхе». Он посмотрел в зеркало на свое помятое лицо и поспешно обмакнул его в тазик с холодной водой. После этой процедуры голубые глаза сыщика загорелись новым огнем. Он тщательно вытер усы и бородку, уложил кончики усов воском, снова посмотрел в зеркало и, узнав, наконец, себя в отражении, начистил туфли, оделся и вышел вон. От физических упражнений и любимого кофе Доминик пришлось отказаться – сегодня Ленуар рассчитывал восстановить потоки лимфы, забрав у мастера свою верную «Ласточку».
Впрочем, после того как вчера в «Видении розы» Вацлав Нижинский выпрыгнул в раскрытое окно, создавая иллюзию полета, Ленуар вынужден был признаться, что в его тридцать семь такой же силы и гибкости в теле, как у русского танцовщика, ему уже не видать. Приземлившись за кулисы, артист обливался потом, и мускулам на его руках и ногах, казалось, было тесно в обтягивающем розовом трико. Верный слуга Василий облил его водой и вытирал так, словно перед ним сидел не бог воздуха, а опытный боксер, от которого уже шел пар, а нужно было выдержать еще один раунд, последний.
Садясь на свой велосипед и беря курс в сторону Оперы Гарнье, Ленуар с облечением подумал, что мышечной силы в нем до сих пор было достаточно, чтобы она не мешала думать.
Вчера действительно случилось «чудо»: нового покушения на Нижинского никто не совершил. Но чудо ли это? Или убийца видел, чувствовал постоянное присутствие Габриэля Ленуара и не осмелился напасть на русского танцовщика еще раз? После спектакля Карсавина бисировала танец Жар-птицы, и даже тогда Ленуар ни на шаг не отступал от Нижинского. В перерывах публику за кулисы не пускали. Все молча нервничали, и только Дягилев ухмылялся и бил своей тростью об пол, подбадривая труппу.
Сегодня еще одно представление. Если повезет, то агент Безопасности найдет убийцу Чумакова до вечера, и тогда все вздохнут спокойно.
– Динь-дон, динь-дон! – проехала мимо пожарная машина, чуть не сбив сыщика. Благо он уже прибыл по адресу. Особняк княгини Хадеми находился на оживленной и элегантной улице Парижа – улице Сент-Оноре. Снаружи дом очень старался ничем не выдавать своей внутренней отделки, но Ленуар до сих пор помнил его пестрые, но со вкусом постеленные на полу персидские ковры, пряный запах крепкого табака и мраморные арабески, бегущие к потолку. Подобные полные иллюзий и обмана места сыщик предпочитал посещать утром, на ясную голову.
Привратник открыл на удивление быстро.
– Княгини Хадеми нет дома, – сурово сообщил старик. – Ее светлость уже уехала.
