Передний клок волос у Дягилева крашен белой краской. Дягилев хочет выделяться. Он любит, чтобы о нем говорили. Он красит передний клок белой краской и носит на одном глазу монокль. Я любил его искренне и верил ему. Он мне искренне врал. Он импресарио. Астрюк импресарио. Дягилев не любит, когда его называют «импресарио». Он не хочет, чтобы все думали, что он врет. Он хочет, чтобы его называли меценатом. Он хочет, чтобы русские балеты назывались «балетами Дягилева». Он хочет славы. Он хочет денег. Он хочет меня убить.
Дягилев думает, что без него не будет искусства, ибо люди не поймут сами увиденных вещей. Дягилев думает, что он Бог искусства. Я думаю, что я есть Бог.
– Я обожаю сарафаны! – кричал Поль Пуаре Дягилеву. – Никогда еще француженки не носили таких простых и элегантных нарядов! В следующем году главным цветом сезона станет красный, обещаю вам, Серж!
– В следующем сезоне мы поставим не просто балет, это будет свежая кровь, свежая энергия. Основные цвета русского костюма – белый и красный, – закивал Дягилев.
– Я знал, я чувствовал это! Нигде красный цвет крови не выделяется так ярко, как на белой сорочке. Сарафан! Без корсета и доисторических подъюбников. И золотой! Как на фоновых декорациях всех ваших спектаклей. Там же всегда много солнечного золота! За русские балеты!
– Виват! – закричали гости, поднимая бокалы. – Да здравствует русский балет! Да здравствует Поль Пуаре!
Гостям разливали кисель и медовуху, на входе играл гусляр, а в галерее «царского дворца» Пуаре – ансамбль балалаек.
Русских танцовщиков окружили почитатели их искусства. Фокин приехал прямо из театра, не переодеваясь, и щеголял под аплодисменты публики в костюме Ивана Царевича. Сапоги и кафтан, расшитые жемчугом, прекрасно дополняли его образ удалого молодца. Вера Фокина томно улыбалась и теребила длинную косу своего парика. Нижинский появился на празднике в костюме Синего бога.
– А как ему нужно было одеться? – разводил руками любящий провокации Дягилев. – Если бы Вацлав пришел в костюме Фавна, он распугал бы всех русалок и кикимор!
Гости-французы, по задумке Пуаре, должны были оттенять русских артистов балета, поэтому допускались в главный зал только в костюмах нечисти. И поскольку кутюрье видел все в масштабных размерах, приглашенных собралось уже около двух сотен. Густо накрашенные лешие, русалки, водяные и кикиморы двигались вдоль закрытых дверей центральной галереи как темные силы и с детской радостью пугали друг друга. На их фоне гвардейцы Ленуара напоминали высохшие деревья, безмолвно пялившиеся на окружающих, но намертво вросшие корнями в черную землю.
Балалаечники начали плавно, а потом с застывшими от концентрации лицами заиграли сумасшедший ритм. Фокин выплясывал казачий танец, мелко перебирая ногами так, словно от этого зависела его жизнь. Затем он скинул шапку и сам схватил балалайку.
– Хоровод! – объявил Дягилев, и Вера в костюме царевны и в сопровождении пяти других танцовщиц завела хоровод. Через несколько минут в танце кружилась уже сотня человек. Люди струились «ручейками» по всему залу, по-детски улыбались и повторяли простые движения русского танца.
Ленуар не спускал глаз с Нижинского. Тот стоял в углу, синий и страшный, как идол.
– Ваца, может, теперь и ты нам сыграешь на балалайке? – спросил Фокин. Вера при этом усмехнулась. Фокин явно вызывал своего соперника на дуэль. Дягилев направился к Нижинскому, покачивая головой, но глаза Вацлава уже загорелись таким же огнем, как его синий костюм. Он аккуратно взял балалайку из рук музыканта ансамбля и вскочил на стол, не разбив при этом ни единого бокала. Публика ахнула и замерла. С двух сторон галереи продолжали беспечно шипеть фонтаны, установленные в качестве сказочных «кисельных берегов». Ленуар обводил взглядом нечисть, ожидая неприятностей.
Пальцы Нижинского побежали по струнам.
– Па-ба-бам-пам-пам-пам… – Грустная мелодия легко пролетела по залу и поднялась к потолку, как ветерок. Листья хрустальной люстры дрогнули.
Нижинский заулыбался одному ему ведомой мысли. Пальцы двух его рук сблизились, играя самые высокие ноты. Никто не танцевал. Все смотрели на страшного Синего бога и на его ловкие пальцы, танцующие по струнам маленькой балалайки. От мелодии Нижинского просветлели лица самых накрашенных кикимор и леших. Музыка звенела, то подкрадываясь, то испуганно отскакивая в сторону. А потом в зале погас свет, и Ленуар подумал, что теперь он спускается из рая в самый настоящий ад.
Сыщик бросился к Нижинскому, но тут на лестнице зажегся большой канделябр на тридцать свечей. Его держал старик с длинными острыми ногтями и белой маской с вытянутым носом и пустыми глазницами. Тело старика полностью покрывало фирменное черное пальто «Конфуций». Его оборванные по низу края прекрасно соответствовали общему мракобесному стилю.
– Кощей Бессмертный объявляет русский праздник открытым! – проскрипел низким голосом Поль Пуаре. Все гости выдохнули, рояль заиграл отрывки из балета Стравинского «Жар-птица», и общее веселье снова охватило всю галерею.
