— Зачем увязался за мной? Где я тебе дорогу перешёл? Почему сразу не застрелил?
Деваться от вопросов было некуда; мало-помалу Кром всё рассказал.
— В подарок? Меня???
— Ну… Кто ж знал.
Он думал, Ригель обидится. Кому понравится, что его хотели поймать и посадить на цепь? Но тот хлопнул себя по тощим коленкам и расхохотался во всё горло.
— А чего, веди, хорош будет красавице подарок! — кое-как выговорил он сквозь смех. — Ей как рыжие, по нраву, не знаешь? А батька строгий?
— Ригель...
— Только ошейник надо справить понарядней, и стану жених хоть куда! Не все же поцелуи тебе достанутся, авось и мне перепадёт!
— Ригель!
Но тот всё не унимался. Кром не выдержал, ушёл в прилуб. Ещё один острослов на его голову. Ригель неслышно подошёл сзади и подёргал за рукав.
— Будет тебе. Не серчай за свою Варишу, я не со зла. Удивил ты меня. Опять.
"И чему тут дивиться", — подумал про себя Кром. А Ригель утянул его обратно, на лавку, и сел рядом.
— Я из Загорья, — сказал он вдруг, глядя в пол, и замолчал. Кром нащупал наполовину слаженное древко — ему показалось, Ригелю будет легче, если он не будет смотреть на него. И точно: под мерный шорох струга тот продолжил рассказ, спокойно и буднично.
— Как-то на Перевале я нашёл подыхающего лиса. Он совсем старый был, чуть дышал. А я хоть и большой дурень, десять годков, пожалел его, сунулся погладить. Он и куснул меня, до крови, и тогда уж издох.
Кром как вживе увидел десятилетнего мальчишку, склонившегося над дрожащим в предсмертной судороге лисом. Погладил, ничего не скажешь.
— Через месяц первый раз перекинулся. Дома. Как, сам не понял. Отец, — голос Ригеля дрогнул, — испугался, чуть не прибил.
— Да как же? — не сдержался Кром.
Ригель грустно улыбнулся.
— А чего, нечисть ведь. Мать удержала.
Ну да. Какая мать не заступится за своё дитя. Пусть даже это дитя на её глазах стало... зверем?
— И как ты?
Ригель пожал плечами.
— Да как, со страху обратно перекинулся. Припомнил про лиса, рассказал. Ничего, стали жить. Я же могу и так, человеком. Уходил иногда в чащу побегать, хватало. Но как-то раз перекинулся на глазах у соседа.
— Что так?
Ригель скривился и не без смущения пояснил:
— Куры. Я тогда плохо себя держать умел, даром, что уже два года был... таким. Ну, и опростоволосился. Соседа тогда кое-как утишили — почудилось, мол, бражки перепил. Но толки по селу пошли, ведун стал косо посматривать. Так ещё год промаялись, а потом отец свёл меня сюда. Жить.
Кром не знал, что и сказать. Как можно исторгнуть из-под крова собственного сына? Ведь не сделал же он ничего дурного. И тут — оторвали от семьи, оставили одного. Мыслимое ли дело?
Ригель будто угадал его мысли.
— У меня меньшой брат есть. Тогда ему только пять годков было. Отец боялся, что я могу его... ну. Обидеть. Да и что сталось бы, если б кто-то узнал про меня? Он всё правильно, по уму сделал.
По уму, конечно. То-то ты сейчас побледнел весь, как снятое молоко, подумал Кром, но спорить не стал. Известно ведь: судить идущего рядом легко лишь до тех пор, пока не понесёшь его ношу. Узнай кто про сына-оборотня, всей семье бы не поздоровилось. Может, он и сам бы так поступил. Может, и нет...
Наступившая тишина вдруг показалась осязаемой, вязкой. Кром тряхнул головой, отгоняя наваждение, и спросил — просто чтобы что-нибудь сказать:
— А что это за изба?
— Изба-то? — рассеянно переспросил Ригель. — Да наша, отцов отец построил. Он охотником был, ходил далеко, и в Полесье тоже. Вот и поставил. Место хорошее, у реки. Отец тоже тут охотился. Но с тех пор, как я здесь, больше не захаживает. Матушка иногда навещает. А так один, видишь, хозяйничаю. Вот и весь сказ, — он улыбнулся, но как-то криво.
— И давно?
— Этим летом мне двадцать минуло, сочти сам.
Семь лет. Кром очень хорошо представлял, каково это — жить одному. Но отца не стало три года назад, да и он-то в селе жил, с людьми. Должно, очень долгими показались Ригелю эти семь лет.
— А тебе сколько? — спросил вдруг тот.
— Чего? А. Двадцать пять.
— Зимой?
— Зимой. Как догадался?
— Ну, ты весь какой-то... — Ригель развел руками и улыбнулся — на этот раз почти весело, — зимний. Волос белый, глаза серые, молчишь всегда.
— Ничего не всегда, — пробурчал Кром, невольно улыбаясь в ответ. Придумает тоже. А Ригель, дурачась, ухватил его за руку.
— Ты хоть тёплый? А то, может, студёный, как сосулька?
Кром, смеясь, отмахнулся, но вид смуглых пальцев, сомкнувшихся на запястье, напомнил: вот Лис стиснул в пасти его руку, дышит рвано, глаза загнанные, но не кусает. Он поднял взгляд.
— Почему ты не укусил меня тогда?
— А что, надо было? — подначил Ригель. Он по-прежнему смеялся, но глаза были серьёзными. — Пусти.
Кром обнаружил, что сам держит его за тонкое запястье. Он разжал пальцы и упрямо переспросил:
— Почему?
Ригель зябко передёрнул плечами.
— А за что?
"А он тебя за что?" — подумалось Крому. Он вспомнил, как сталь ножа бросила отблеск в зрачки Лиса. И всё равно, вместо того чтобы драться зверем, он перекинулся, оставив последние силы. Зачем?
