– Да, – кивнул Годфри, отвечая Холмсу с ноткой самодовольства.
Возможно ли, чтобы два этих совершенно разных мужчины завидовали друг другу? Зависть – пустое чувство, решила я. Трудно было представить, чтобы они испытывали зависть друг к другу. Кроме того, у Холмса вместо крови течет карболовая кислота. Иногда я думала, что по венам Годфри текут чернила, но из случайных замечаний Ирен, которые иногда срывались с ее губ, я понимала, что ошибаюсь.
А Квентин? Что у него вместо крови? Может… нитроглицерин?
Разумеется, я во время разговора делала пометки в крошечном блокнотике в серебряной оправе, который цеплялся к шатлену на поясе, и исписала уже кучу листочков, несмотря на то что усердно сокращала все слова. Да, дипломатия – сложная штука.
– Итак, – подытожил Холмс, – красота Лолы и ее политические воззрения очаровали короля. Невероятная комбинация для роковой женщины.
– Это не так уж смешно, – серьезно сказал Годфри, чуть подавшись вперед. – Она знала, как подружиться с влиятельными людьми, не важно, были ли эти отношения романтическими, или нет. Она развлекала и самых известных бунтовщиков от искусства, и политических мыслителей. К тому моменту, когда Лола приехала в Баварию, она уже стала опасной женщиной, и тут ей попался восприимчивый король. Иезуиты справедливо боялись ее.
– Людвиг мертв, Лола тоже, – заметил Холмс, не вынимая изо рта знакомую мне трубку.
Годфри быстро суммировал факты.
– Их влияние ощущается в Баварии и по сей день, – сказал он. – Нельзя просто сбросить их со счетов как изжившие исторические аномалии. Людвиг поддерживал Лолу и ее политические принципы вплоть до революции, которую спровоцировали лишенные прав иезуиты, поскольку над ними нависла угроза. Ей пришлось бежать, она едва не погибла, а Людвиг отказался от трона в пользу сына Максимилиана Второго. Лола Монтес разворошила гнездо иезуитов, которые играли на политической арене видную роль, в итоге у нее появился вечный враг в лице могущественного международного религиозного ордена, но на самом деле Людвига потеснила с трона волна либеральных революций, прокатившаяся по Европе в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Ультрамонтаны…
– Да, Годфри, – перебила я. – Что это вообще такое? Мы с Ирен много раз натыкались на это название.
– Не что, а кто, Нелл. Само слово происходит от французского сочетания «за горами», обозначающего, что власть католического Рима простирается за пределы Альп.
– Значит, Лола была против влияния Римской католической церкви…
– И в особенности против того, что иезуиты в Баварии ограничивали свободу прессы и свободу слова. Под влиянием Лолы король первым среди консервативных монархий сделал шаг к созданию либерального парламента, но это не смогло предвосхитить гражданские волнения. Лола стала поводом. Ее легко было оклеветать, поскольку эта женщина не знала стыда в личной жизни и яростно отстаивала свои политические воззрения. Теперь внук Людвига, Отто, заперт в доме для умалишенных, а на троне сидит регент. Отто действительно сумасшедший, и нельзя винить в утрате королевства пресловутую иностранку.
– Годфри! – Я строго посмотрела на него. – Да ты восхищаешься этой скандально известной женщиной.
– Да. Если бы у Людвига Первого была хоть половина той твердости, что в накрахмаленных нижних юбках Лолы Монтес, то он остался бы на троне и создал бы модель современной либеральной монархии.
В кои-то веки Холмс, казалось, поддерживал мою сторону.
– «Прошлое – пролог», – сказал он, попыхивая трубкой. – Какое отношение Лола имеет к Отто и Отто к Лоле?
– Да почти никакого, – сказал Годфри. – Отто – сын человека, который вошел в историю как Безумный король Людвиг: речь идет о Людвиге Втором, внуке того короля Людвига, который был близок с Лолой. Ходят слухи, что кормилица заразила Людвига в младенчестве сифилисом, отсюда его мания к строительству экстравагантных дворцов типа Нойшванштайна.
Я сдержала вздох, поскольку не хотела показывать, что слышала когда-либо ужасное слово «сифилис». Как бесцеремонно произнес его Годфри. Неужели он не знал о тайном страхе Ирен? Ведь если ее мать – Лола Монтес и если она умерла от сифилиса… Об этом страшно даже подумать, не то что произносить вслух, а потому я промолчала.
– Документально зафиксировано, – продолжил Годфри, – что Людвиг Второй совершенно равнодушно относился к собственной матери. Возможно, слухи о сифилисе сфабриковали, чтобы объяснить его мнимое безумие. Его мать, королева Мария, питала такое отвращение к слову «любовь», что потребовала, чтобы муж, Максимилиан, заменил его на слово «дружба» во всех стихах, опубликованных в государстве.
– Вот это уже настоящее безумие! – воскликнула я.
Годфри заговорщически улыбнулся:
– Ты права, Нелл. Любовь и дружба – две мощные силы в нашей жизни, но ни одно из этих чувств не может посягать на права другого.
– Но разве они не могут существовать в тандеме?
– Иногда могут, – ответил он с улыбкой. – Иногда нет.
– Людвиг Второй умер три года назад, – заметил Холмс из своего угла.
