Потом мы захлопнули двери и поспешили по коридору в гостиную, где ждала нас хозяйка. Как ни странно, но она не заметила нашего взъерошенного вида, а если и заметила, то могла приписать его религиозному экстазу. Эти римские католики довольно эмоциональны.
– Все хорошо? – спросила она еле слышно.
– Вы высказали мудрую мысль о том, чтобы сохранить комнату для высших целей. Я доложу епископу о вашей готовности. Уверена, отец Хокс тоже будет очень благодарен.
Домовладелица широко улыбалась, но улыбка постепенно растаяла, и толстуха растерялась:
– Отец Хокс? А кто это?
На улице Ирен мертвой хваткой вцепилась мне в локоть. Я заговорила, как кукла, которая начинает плакать при нажатии на кнопку:
– Тот посетитель вовсе не отец Хокс, Ирен. Кто же он, ради всего святого?
– Я не знаю. Возможно, это был даже не англиканский священник и не епископальный. – Подруга смотрела на многолюдную улицу, но ничего перед собой не видела. А потом добавила: – И скорее всего, намерения у него были отнюдь не добрые.
Она вернулась в Лондон и дебютировала на сцене Королевского театра. Когда весть об этом достигла ушей ее матери, та облачилась в траур, словно дочь ее умерла, и отправила всем друзьям традиционные похоронные записки.
Мать назвала меня в честь себя – Элиза. Я часто задумывалась, почему.
Теперь, осенью 1860 года, когда я лежу больная, она решила проделать путь до Нью-Йорка, чтобы повидаться со мной. Зачем женщина, которая отреклась от меня, захотела вдруг навестить свою дочь в конце ее жизни?
Назовите меня циничной, но думаю, ей просто стало интересно, сколько денег и драгоценностей я ей оставлю.
Скромная обстановка определенно покажет матери, что она заблуждается относительно моих планов на этот счет, а я не могу желать лучшего.
Интересно, что она скажет, когда узнает, что ничего не получит.
Как печально, что я не ожидаю от матери ничего, кроме протянутой ладони. Отец Хокс упрекнул бы меня в отсутствии милосердия, но я не могу простить эту женщину – ведь именно ее ледяное сердце подтолкнуло меня на ту изменчивую дорожку, по которой я шла всю жизнь. Что бы ни говорили обо мне, нельзя отрицать, что я относилась к окружающим с милосердием, а чувства мои столь же глубоки и открыты, как великая река Миссисипи.
Я боялась снова встретиться с матерью. Или скорее не хотела, чтобы она увидела меня в таком состоянии. Я бы хотела, чтобы левая рука могла еще поднимать кастаньеты и не приходилось правой рукой вытирать слюну, которая течет из онемевших после удара губ.
Но мать приедет лишь теперь, когда я поистине смиренна. Думаю, это хорошая закалка для духа, хоть и не могу заставить себя простить ее даже по прошествии стольких лет…
От матери ждешь тепла и поддержки, а она ничего не дала мне, кроме горя…
Она считалась красавицей и вышла замуж за ирландского офицера. Когда он умер, она снова вышла замуж за военного, но званием повыше. К тому моменту я уже родилась, единственная дочь мистера Гилберта. На момент его смерти мы жили в Англии, а затем перебрались на Восток.
Как мало ребенок может узнать об Индии и как я любила эту страну! В Индии я начала учиться тому, что потом стало моим легендарным талантом – иностранные языки и верховая езда. Лошади общались со мной без слов, и я уже в юном возрасте убегала покататься на них, чувствуя себя на их широких трясущихся спинах с капельками пота куда безопаснее, чем на матушке-земле.
Мать дважды отсылала меня в Англию, оба раза против моей воли. Первый раз мне было семь, я осталась без отца и не могла взять в толк, почему нужно отрывать меня от всего, что я так люблю, и отправлять к незнакомым мне людям в холодную, промозглую страну, которую я даже не помнила.
Мой отчим, полковник Крейги, по-своему любил меня и заботился обо мне больше, чем мать. Я даже тогда это чувствовала.
Когда я вернулась в Индию, мне дали прекрасное образование, недоступное большинству моих ровесниц в те дни, но мать была мне не рада. Она считалась тогда первой красавицей в Дели, а я почти уже созрела и начинала превращаться в женщину. Окружающие хвалили мою белоснежную кожу, темно-синие глаза и черные кудри, но еще более осанку и ум.
В два счета я вместе с умом и осанкой была снова отправлена в Англию.
____
Я призналась отцу Хоксу среди прочих куда более страшных грехов в том, что не чувствую любви к матери и объяснила почему.
Она желала избавиться от меня, еще когда мне было семь, и я была бессильна помешать ей оторвать меня от всего, что я любила. Наверное, это закалило мою волю.
Мать привезла меня в Англию во второй раз, все еще желая избавиться от меня, но уже по-другому. Я стала пешкой в амбициозных планах ее нового супруга, а значит, и в ее планах тоже. Как и все женщины ее эпохи, мать жила за счет того, что правила чужими руками.
