Она хотела выдать меня замуж по расчету за командира отчима, которому перевалило за шестьдесят, тогда как мне еще не исполнилось и пятнадцати. Я лежала в постели и считала десятилетия, которые разделяли меня и этого старика: двадцать пять лет – один десяток, тридцать пять – второй, сорок пять – третий, пятьдесят пять – четвертый, шестьдесят с чем-то – без малого пятый. Почти пятьдесят лет. С таким же успехом можно было выдать меня замуж за мумию египетского фараона!
Может ли кто-то представить, как энергичный ребенок, воспитанный среди экзотических свобод Индии, отнесся к такой расчетливой брачной сделке? Моя плоть и воображение трепетали при одной только мысли о супружестве.
Когда лейтенант Джеймс рассказал мне об этом коварном плане, единственным выходом стал побег с красивым тридцатиоднолетним лейтенантом. Как говорится, известный дьявол лучше неизвестного.
А что я знала в четырнадцать, кроме того, что меня продаст любой, включая собственную матушку?
Позднее, когда я поняла всю силу женственности, то осознала, зачем потребовалось прятать меня в спальне старика. Матери не нужна была цветущая роза в собственном саду.
Теперь, когда я уже отцвела и поникла, словно влажные листья табака, она может без опаски снова приблизиться ко мне, чувствуя свое превосходство.
Я растратила впустую все, что мне дала природа, включая тело, а может, и разум…
[Миссис Элиза Крейги], холодная и бесстрастная женщина, пришла к своей дочери и ушла, как если бы совершала светский визит. Она была крайне разочарована, не обнаружив у дочери богатого состояния, и навестила ее лишь дважды, если я не ошибаюсь, за две или три недели, проведенные здесь.
У себя в номере мы накрыли столик к вечернему чаепитию и стали совещаться, разглядывая заплесневелую, помятую и потрепанную пачку писчей бумаги.
Я рассматривала выцветшие чернила при свете лампы, хотя часы показывали всего четыре и дневной свет все еще лился в окна. В Нью-Йорке каждый день вырастают все новые, до смешного высокие дома, и вскоре улицы будут окутаны полумраком в любое время суток. Так я предсказывала Ирен.
– Не забывай, Нелл, что Нью-Йорк построен на острове Манхэттен, так что остается расти только вверх, поскольку вширь особо расти некуда.
– Но Лондону и Парижу удалось удержаться в рамках приличных четырех-пяти этажей, – заметила я.
– Возможно, Эйфелева башня изменит ситуацию, – предположила подруга, зная, что этот памятник архитектуры нравится мне меньше всего в мире.
– Новый храм нашей эры, – проворчала я. – Вавилонская башня, воздвигнутая как гимн промышленности.
– Лично мне нравится вид с высоты птичьего полета, но пока что мы заперты в номере и можем взирать лишь с уровня роста блохи. Ты что-нибудь можешь разобрать из написанного? – спросила Ирен, решив не обсуждать дальше современное послабление в стандартах.
– Почерк твердый, но написано слабой рукой, чего и стоит ожидать от инвалида. Да и время не пощадило чернила. Почерк совершенно не напоминает твой.
– С чего бы ему напоминать? Мы с ней ходили в разные школы.
– Ты вообще не ходила в школу. По крайней мере, Элиза Гилберт получила достойное по тем временам образование, правда, это не возымело никакого эффекта.
– Зато я окончила университет варьете! – заявила примадонна с притворным возмущением. – Чтоб ты знала, письму меня учила Потрясающая Аннабель, леди, умевшая писать одновременно обеими руками, ногами и ртом, к удивлению публики по всей Европе и восточной части Американских Штатов. Она была довольно суровым учителем и требовала, чтобы все буквы имели идеальную форму, и всегда говорила, мне должно быть стыдно писать руками хуже, чем она это делает ногами.
– У тебя четкий почерк, – признала я, – но экстравагантный. Боюсь, эти записи расшифровать окажется почти так же сложно, как журнал мадам Рестелл, но я вижу некоторые отсылки к Священному Писанию и к другим вещам. Можно постараться разобрать и остальное.
– Ты только представь. – Ирен поднялась взять чашку чая, который наверняка уже совсем остыл без нашего внимания. Мы убрали все чайные принадлежности со стола, на котором разложили документы, с таким трудом нам доставшиеся. – Эти бумаги и зашифрованные записи мадам Рестелл могут содержать нерассказанные истории множества несчастливых женских судеб тридцатилетней давности. Если только ты сможешь прочитать их.
– Вряд ли это Священное Писание, Ирен. Я ожидаю найти изрядную толику греха на этих страницах.
– Так про грех и в Священном Писании много говорится, как мне рассказывали. Но надеюсь, ты найдешь и что-то хорошее, Нелл. Никто не безнадежен.
– Да, – признала я.
Даже Пинк.
