Печальные дни настали в Грасс-Валли. Мы с Халлом расстались. Он застрелил Майора, медвежонка. Лотта уехала. Ее мать, Мэри Энн, последовала за своим мужем, бывшим торговцем книгами, в Рэббит-Крик, где стала управлять пансионом, пока Лотта трудилась на сцене, набивая сундуки папаши. Даже моя горничная, Василек, несчастлива здесь. Она говорит всем, что хочет вернуться в Новый Орлеан. Я обнаружила ее в задумчивости на крыльце, а когда спросила, в чем дело, она ответила, что кое о чем размышляет.
Я сказала ей, что ребенком, живя в Индии, узнала, что, когда человек умирает, его душа становится звездой. Василек подняла глаза к небесам, как я и думала.
Я рассказала ей о Париже и Александре Дюжарье, блестящем литературном критике и редакторе «Ля пресс», либеральной республиканской газеты. О том, какой чудесной парой мы были в юности. Я рассказала о том, что он был, наверное, моей единственной настоящей любовью и погиб молодым на дуэли. Я указала на небо, усыпанное звездами, со словами:
– Вон он. Если я заблужусь в лесу, надо просто подождать, чтобы он за мной пришел, и он приходит.
– Но кто придет за мной? – тихо спросила Василек. – Нельзя же жить только с мертвыми.
– Нельзя, – согласилась я. – Мы снова наполним этот дом радостью, будем пить шампанское и лакомиться пирожными. Возможно, скоро и мы сами отправимся к звездам, в далекий и чудный край.
Я скучала по сцене. Слишком много времени я провела в горах. Мой агент устроил мне тур по еще одному захолустью, которого я прежде не видела. Речь об Австралии. Я могла взять с собой кого угодно. Сначала мы должны были выступать в Сан-Франциско два месяца, а потом сели бы на корабль и поплыли на другой, надеюсь, более милостивый континент. В Австралию!
Я оседлала лошадь и поскакала в Рэббит-Крик. У миссис Крабтри появился второй пансион и второй ребенок. Мужа нигде не было видно. Мне сказали, что он отправился на прииски.
Я объяснила, что собираюсь в мировое турне, и предложила отпустить со мной Лотту. Мэри Энн Крабтри сообщила, что продает пансионы. Отсутствующий муж якобы пел дифирамбы Лотте, и они отправились в турне по приискам, где девочка выступала в прокуренных комнатенках на наскоро сколоченных сценах, а рампой ей служили зажженные свечи.
Вряд ли у меня было право возражать против прокуренных комнат, но я хотела, чтобы Лотта выступала на знаменитых мировых сценах. Мэри Энн не стала меня и слушать. Скрыв разочарование, я в последний раз обнялась с убитой горем девочкой и покинула Грасс-Валли навсегда.
Позднее я узнала, что когда дочь Джека Крабтри плясала на приисках, ей под ноги кидали тысячи золотых монет, а однажды ночью ее папаша, неудавшийся старатель, забрал все, что она заработала, и бросил жену и дочь.
Но я тогда уже съездила в Австралию и вернулась, и моя собственная жизнь изменилась так… безвозвратно.
Однажды Лола сидела и курила сигару. Василек [ее новая горничная] никогда ее такой не видела. «Мамзель, – запротестовала она, – сигары – это кончик хвоста сатаны». Лола ничего не ответила и продолжила курить.
– Какая дерзкая штучка, – сказала Ирен в коридоре, когда мы снова собрались втроем.
– Кто? Лотта? – спросила я, не веря своим ушам. Она показалась мне таким милым ребенком… сорока двух лет.
