— Мертв. И не от руки одичалых, а от рук своих названных братьев — людей, которым он доверял. Ни вы, ни я не можем знать, что бы он сделал или не сделал на моем месте, — Джон развернул коня. — Хватит болтать. Поехали.
Скорбный Эдд слышал их перепалку. Он кивнул вслед удаляющемуся Боуэну Маршу:
— Гранаты. Все эти косточки. Можно насмерть подавиться. Я предпочитаю репу. Вот от репы человеку никакого вреда.
Именно в такие моменты Джону особенно не хватало мейстера Эйемона. Клидас хорошо ухаживал за воронами, но он не обладал и десятой долей знаний и опыта Эйемона Таргариена, и в еще меньшей степени — его мудростью. Боуэн был по-своему хорошим человеком, но рана, которую он получил на Мосту Черепов, только укрепила его точку зрения, и единственной песней, которую от него теперь слышали, стал привычный призыв о запечатывании ворот. Отелл Ярвик был флегматичен, лишен воображения и неразговорчив, а первые разведчики, казалось, умирали так же быстро, как и назначались.
Пошел легкий снег. Колонна начала свой путь на юг вдоль королевского тракта, вытянувшись длинной линией фургонов вдоль полей, ручьев и лесистых склонов. Ее сопровождали дюжина копейщиков и такое же количество конных лучников. Последние несколько поездок в Кротовый Городок были омрачены небольшими неприятностями — толкотней и тычками, негромко произносимыми проклятиями, множеством угрюмых взглядов. Боуэн Марш полагал, что лучше не рисковать, и хотя бы в этом они с Джоном были заодно.
Лорд-стюард возглавлял колонну. Джон ехал в нескольких ярдах позади рядом со Скорбным Эддом Толлеттом. В полумиле к югу от Черного Замка Эдд подогнал свою лошадь поближе к Джону:
— Милорд, посмотрите туда. На холме — большой пьяница.
Пьяницей оказался ясень, искривленный столетиями ветров. Теперь у него было лицо. Темный рот, сломанная ветка вместо носа, два глубоко вырезанных в стволе глаза, смотрящих на север по королевскому тракту в сторону замка и Стены.
— Он немного похож на тебя, Эдд, — сказал он, пытаясь свести все к шутке.
— Да, милорд. У меня из носу не растут листья, но в остальном… Леди Мелисандру это не порадует.
— Не думаю, что она это увидит. Проследи, чтобы никто ей не сболтнул.
— Но она видит вещи в пламени.
— Дым и пепел.
— И горящих людей. Скорее всего, меня. С листьями, растущими из носа. Я всегда боялся сгореть, но надеялся, что сначала умру.
Джон еще раз обернулся на лик, гадая, кто его вырезал. Он расставил посты вокруг Кротового Городка, чтобы держать своих ворон подальше от одичалых женщин, а заодно чтобы вольный народ не устраивал набеги на южные земли. Кто бы ни оставил изображение на ясене, он явно смог проскользнуть мимо часовых. И если это удалось одному, то удастся и другим.
Фургоны продолжали свой медленный путь на юг по замерзшей грязи через летящий снег. Через милю им повстречалось второе лицо, вырезанное в росшем у покрытого льдом ручья каштане — глаза дерева смотрели на старый мост.
— Вдвое больше проблем, — объявил Скорбный Эдд.
На высохшем каштане не было листвы, но его голая темная крона не пустовала. На низкой ветке, нависающей над ручьем, съежился ворон, взъерошив от холода перья. Заметив Джона, он расправил крылья и громко каркнул. Стоило протянуть ладонь и свистнуть, как большая черная птица слетела вниз с криком: “Зерно, зерно, зерно”.
— Зерно — для вольного народа, — сказал ему Джон. — Не для тебя, — он подумал, не придется ли им всем начать есть воронов еще до наступления зимы.
Джон не сомневался, что братья в фургонах тоже заметили лицо. Они ничего не сказали, но любой, у кого были глаза, понял послание. Джон как-то слышал от Манса-Налетчика, что большинство из коленопреклоненных подобны овцам. “Стадо овец может пасти собака, — говорил Король-За-Стеной, — а вольный народ… некоторые — сумеречные коты, а другие — камни. Первые пойдут куда захотят и порвут ваших собак на части. Вторые не двинутся с места, пока их не пнешь". Но ни сумеречные коты, ни камни, похоже, не собирались бросать богов, которым они поклонялись всю жизнь, чтобы склониться перед тем, кого они едва знают.
