Потом все горцы закричали, стуча по столу кубками и винными рогами, заполняя королевскую палатку звоном.
Аша Грейджой и сама была не прочь сразиться.
На следующий день разведчики короля случайно наткнулись на покинутую деревню между двух озер — небольшое захудалое поселение, всего лишь несколько хижин, зал собраний и сторожевая башня. Ричард Хорп приказал остановиться, хотя армия продвинулась не более чем на полмили в тот день и до темноты оставалось еще несколько часов. Луна уже давно поднялась, прежде чем прибыли отставшие обоз и арьергард. Среди них была и Аша.
— В этих озерах есть рыба, — сказал королю Хорп. — Мы проделаем проруби во льду. Северяне знают, как это делается.
Даже в своем огромном шерстяном плаще и тяжелой броне Станнис выглядел как человек, стоящий одной ногой в могиле. Тот небольшой запас плоти, что оставался на его высоком худом теле в Темнолесье, растаял за время похода. Форма черепа отчетливо проглядывала сквозь кожу, а его челюсти были так плотно сжаты, что Аша боялась, как бы не раскрошились зубы.
— Значит, рыба, — сказал он, отрывисто произнося каждое слово. — Но мы выступим, как только рассветет.
Но на рассвете лагерь проснулся в снегу и молчании. Небо из черного стало белым, однако света особенно не прибавилось. Аша Грейджой проснулась от холода, окоченевшая под грудой меховых шкур, прислушиваясь к храпу Медведицы. Ей никогда не встречалась женщина, которая храпела бы так громко, но за время похода Аша привыкла и даже находила некоторое успокоение в этом. Тишина, вот что ее тревожило. Трубы не звали никого садиться в седло, строиться в колонны, готовиться к походу. Военный рог не призывал северян двигаться вперед.
Аша выползла из-под шкур, которыми укрывалась, и с трудом проложила путь наружу из палатки, пробившись сквозь стену снега, запечатавшую их внутри за ночь. Ее оковы забренчали, когда она наконец поднялась на ноги и вдохнула морозный утренний воздух. Снег все еще падал, даже гуще, чем когда она забиралась в палатку. Озера исчезли, как и лес вокруг. Она видела очертания других палаток и навесов, нечеткое оранжевое пятно сигнального костра на вышке, но не саму вышку. Буря поглотила остальное.
Где-то впереди, за стенами Винтерфелла их ждал Русе Болтон, но войско Станниса Баратеона стояло заснеженное и неподвижное, запертое во льду и снегу, умирающее от голода.
Свеча почти догорела. Она превратилась в крошечный, менее дюйма, выступ посреди озерца теплого расплавленного воска, освещавший ложе королевы. Пламя становилось все меньше.
Рассвет всегда приходит слишком рано.
Она не спала — не могла и не желала. Дени не осмеливалась даже прикрыть глаза из страха, что когда она их снова откроет, уже настанет утро. Будь это в ее власти, она заставила бы их ночи длиться вечно, но все, что ей оставалось — это бодрствовать, пробуя и смакуя каждый сладкий миг, пока рассвет не превращал ночь в исчезающее воспоминание.
Рядом с ней спокойным сном младенца спал Даарио Нахарис. У него был настоящий талант ко сну, хвастался он ей, улыбаясь в своей обычной самоуверенной манере. По его словам, в походах он часто спал прямо в седле, чтобы хорошенько отдохнуть, когда дело дойдет до битвы. Ни буря, ни солнце ему не мешали. "У воина, не умеющего спать, скоро не останется сил сражаться", — говорил он. Кошмары тоже никогда его не мучали. Когда Дени рассказала ему о Сервине Зеркальном Щите, которого преследовали призраки всех убитых им рыцарей, Даарио только посмеялся. "Если кто-нибудь из тех, кого я убил, явится мне докучать, я просто убью его еще раз".
Даарио лежал на животе, зарывшись лицом в подушки; легкое льняное покрывало сбилось в кучу у него в ногах.
Дени провела ладонью по его спине, вдоль линии позвоночника. Кожа под ее рукой была гладкой и почти безволосой.
