Покупатели сидели на деревянных скамейках, попивая фруктовые соки. Кое-кого обмахивали опахалами рабы. Многие в токарах, элегантной и крайне неудобной одежде старой аристократии, другие одеты попроще: мужчины в туники и легкие плащи с капюшонами, женщины – в цветные шелка. То ли шлюхи, то ли жрицы – на Востоке не так легко отличить одних от других.
За скамьями стояли, перешучиваясь, западные наемники – этих ни с кем не спутаешь. Под плащами кольчуги, мечи с кинжалами, метательные топорики. Большинство, судя по волосам, бородам и лицам, из Вольных Городов, но и вестероссцы как будто встречаются. Торговаться будут или так, поглазеть пришли?
– Кто предложит первую цену?
– Триста, – произнесла матрона из старинного паланкина.
– Четыреста, – надбавил чудовищно толстый юнкаец, развалившийся в носилках, как сказочный левиафан. В его желтых с золотыми кистями шелках поместились бы четыре Иллирио. Тирион жалел рабов, которым приходится таскать эту тушу. Хотя бы от этой участи он избавлен… какое счастье быть карликом.
– Четыреста одна, – прошамкала старуха в лиловом токаре. Оценщик посмотрел на нее весьма кисло, однако заявку принял.
Рабы-матросы с «Селасори кхоруна», проданные поодиночке, ушли от пятисот до девятисот за каждого. Опытные моряки ценятся высоко. Они не оказывали сопротивления, когда работорговцы захватили их когг – смена хозяина для них значения не имела. Корабельные помощники, свободные люди, имели поручительство от портовой вдовы: она обязалась выкупить их в случае чего-то подобного. Три выживших огненных пальца, пока не выставленных на торги, считались собственностью Владыки Света, и их мог выкупить какой-нибудь красный храм. Им порукой служили наколки в виде языков пламени, а за Тириона и Пенни не ручался никто.
– Четыреста пятьдесят, – предложил кто-то.
– Четыреста восемьдесят.
Одни называли цену на классическом валирийском, другие на гискарском диалекте, третьи давали знать о себе поднятым пальцем, взмахом руки или веером.
– Хорошо, что нас продают вместе, – сказала шепотом Пенни.
– Не разговаривать, – прошипел оценщик.
Тирион стиснул ее плечо. Волосы, светлые и черные вперемешку, липли ко лбу, рваную рубаху приклеивали к спине пот и засохшая кровь. Он в отличие от дуралея Джораха Мормонта с работорговцами не дрался – наказание ему обеспечил длинный язык.
– Восемьсот.
– Еще полсотни.
– Еще одна.
За них давали, как за одного моряка. Может, это Милка их соблазняет? Ученые свиньи – большая редкость, на вес такую не купишь.
После девятисот набавлять стали медленнее. На девятистах пятидесяти одной серебром дело вовсе застопорилось, и оценщик, чтобы оживить торг, приказал вывести Хрума и Милку. Сесть на них без уздечек и седел было не так-то просто. Тирион съехал со свиного крупа и плюхнулся на собственный, вызвав раскаты хохота.
– Тысяча, – раскошелился толстяк.
– И одна, – встряла старуха.
На лице Пенни застыла улыбка. «Хорошо вышколены для вашего удовольствия». Ее отцу есть за что ответить в маленькой, предназначенной для карликов преисподней.
– Тысяча двести, – торговался толстяк. Раб подал ему питье – с лимоном, поди. Тириону очень не нравился взгляд этих желтых глазок, утонувших в жиру.
– Тысяча триста.
– И одна.
Отец всегда говорил, что Ланнистер стоит вдесятеро дороже обычных смертных.
На тысяче шестистах торг снова замедлился, и оценщик предложил покупателям рассмотреть карликов вблизи.
– Карлица молода, – сказал он при этом. – Можно их повязать и взять за детенышей хорошие деньги.
– Да у него ж половины носа нет, – заныла старуха, присмотревшись как следует. Лиловый токар и мертвенная бледность лица делали ее похожей на заплесневевшую сливу. – И глаза разные – дурная примета.
– Вы еще самого лучшего во мне не видали. – Тирион красноречиво взялся за пах.
Старуха взъярилась. Тирион упал на колени от удара кнутом, ухмыльнулся и сплюнул кровью.
– Две тысячи, – сказал кто-то за сиденьями.
На что наемнику карлик? Тирион встал, чтобы посмотреть на нового покупателя. Пожилой уже, седовласый, но высокий и крепкий. Коричневая, будто дубленая, кожа, коротко подстриженная бородка. Под выцветшим пурпурным плащом длинный меч и кинжалы разной величины.
– Две пятьсот, – перебила молодая коренастая женщина с большой грудью. Ее рельефный, инкрустированный золотом стальной панцирь изображал взлетающую гарпию с цепями в когтях. Двое солдат-рабов держали ее на плечах, посадив на щит.
– Три. – Пожилой наемник проталкивался вперед, товарищи расчищали ему дорогу. Это хорошо – с наемниками Тирион умел обращаться. Загорелый не станет выпускать его на пирах – повезет в Вестерос, чтобы продать Серсее. А в дороге чего только не случается. Тирион переманил к себе Бронна – глядишь, и этого переманит.
Старуха и женщина на щите выбыли, но толстяк не сдавался. Он смерил наемников желтыми глазками, провел языком по желтым губам и сказал:
– Пять тысяч.
Наемник нахмурился и пошел прочь.
Семь преисподних! Переходить в собственность Желтобрюхого Тириону ничуть не хотелось. На эту гору сала с отвислыми грудями и смотреть-то противно, а уж несет от него…
– Кто больше?
