– И у тебя хватает совести мне это предлагать? – вскинулся Дурин. – Ты мне ее подсунул. А она предала меня. И как ловко все обставила: комар носу не подточит! Для чего мне тогда начальник охраны?!
– Не уверен, что все так просто. Она всегда перенимала лучшее, я знаю, ведь я был ее шефом до тебя, – начальник службы безопасности покачал головой. Его усы печально висели над бородой, едва тронутой проседью. – Я много с ней говорил и думаю, тебе тоже стоит хотя бы выслушать ее.
Ее обрили налысо, кокетливый яркий плед сменился серой дерюгой. Тем не менее, выглядела Урсула лучше, чем сам он – старый, разваленный и вроде как выработавший весь свой ресурс.
– Ты жил строительством, – сказала она сходу.
– Да, – признал Дурин.
– Окончание работ добило тебя.
– Да.
– Я делала все, чтобы стройка не закончилась никогда, потому что любила тебя.
– Что?
Урсула рассмеялась, тихо и мелодично.
– Ты не поймешь. Я могла выйти замуж за любого гнома, кроме, пожалуй, короля. Но у тебя горели глаза так, как ни у кого другого. Я стала твоей тенью. Ты спрашивал, как я смогла. Я просто училась у тебя. Каждый день, каждый час, каждый миг. Ты указывал, где бурить шурфы для взрывчатки – и я старалась понять, почему именно там. Ты указывал, где и как усиливать стены – и я уже догадывалась, почему это нужно сделать именно так. Ты ставил колонны и прорубал двери, менял чертежи и находил новые решения. И в какой-то момент я начала понимать, что и как ты делаешь.
– Я не замечал этого в тебе, – покачал головой Дурин.
– Ты был моей одержимостью, моей страстью, моим единственным увлечением, – Урсула рассмеялась. – Мне понадобилось четыре года, чтобы затащить тебя в постель. Но даже и после этого ты любил только свою работу. А она подходила к концу! Я знала – как только ты сдашь Новый город, мне тебя не спасти. И я могла только попробовать сделать что-то, чтобы работы продолжились.
Дурин схватился за голову. Старый кретин, он-то был уверен, что красота Урсулы – единственный бонус!
– Ты была полностью права, – сказал он. – И абсолютно не права. Моя работа – это мой ребенок. Я вынашивал ее, наслаждаясь… Беременностью. Но нельзя быть беременным вечно. Ребенок должен родиться. Он должен учиться говорить, делать первые шаги. Нельзя оставить его в утробе навсегда – как бы этого порой ни хотелось. Он должен вырасти, должен повязать на талии свой первый плед, взять в руки зубило и молоток и впервые ударить неуклюже по гранитной стене…
– Может быть, – Урсула улыбнулась. – Но вот сейчас ты напротив меня – старый и разбитый. И в твоих глазах нет огня, в который я когда-то влюбилась, и который пыталась сохранить.
Не в силах слушать или говорить, Дурин встал и вышел из камеры. Когда он проектировал ее, Урсула была рядом с ним – а теперь он с одной стороны, а она в мрачных застенках, сделанных, впрочем, с неким даже изяществом…
Он шел по городу, и постепенно его собственные слова про беременность доходили до него. Его скрюченное тело распрямлялось, а гомон детей и крики мамаш-гномок внезапно стали не такими уж и раздражающими.
Дурин по-новому огляделся вокруг: и его творение, Новый город, внезапно наполнился новым смыслом. Заполонившие его гномы были непременной его частью, тем, чего не хватало совершенному – но не живому ансамблю, претворенному в жизнь главным архитектором.
В этот вечер он впервые за многие годы уснул сразу, а на следующее утро впервые за десятки лет проснулся свежим.
В кабинет Фрейрина он вошел упругим пружинистым шагом.
– Я хочу просить о помиловании Урсулы, – заявил он сходу. – Я проконсультировался с юристами – тот закон, когда за преступника можно заплатить золотом по его весу…
– Тихо, тихо, тихо! – Фрейрин поднял руку. – Дурин, ты опоздал. Сегодня ночью небезызвестный нам Гамиль вскрыл камеру и помог Урсуле бежать. Есть свидетели того, как они вышли на поверхность через юго-западные ворота.
– Кто такой Гамиль? – рявкнул Дурин.
– Тот самый маг, который ее и поймал, – ответил шеф службы безопасности.
– Она же говорила – «Люблю», – пробормотал архитектор.
– А ты что ей говорил?
– Ничего.
– Вот именно, – вздохнул Фрейрин. – Кроме того – он настоящий профессионал. Когда работает – глаза горят.
– Надеюсь, их ловят?!
– Конечно, – начальник охраны усмехнулся. – Но не потому, что некоторые главные архитекторы сгорают от ревности. Просто хобби нашей Урсулы – брать все лучшее от своих спутников – внушает мне серьезные опасения. Если эта девочка так легко переняла мои умения, твои умения: чего она наберется от мага? А тюрьмой ее уже не испугаешь!
Урсула растянулась на пледе на песке перед безбрежным морем. Ее беспокоило открытое небо над головой, тревожило яркое солнце, и почти вгонял в панику шум прибоя.
Но рядом был гном, который твердо знал, что делает, и это успокаивало. Гамиль тем временем осторожно, миллиметр за миллиметром, выдувал из узкой тростниковой трубочки гигантский корабль, на котором они собирались уплыть в дальние края – туда, где гномов никто и никогда не видел.
Точка.
Штрих.
Резкая боль пробегает по периметру, и я открываю глаза.
Ну, здравствуйте!
