Он меняется. Следы пережитого малихора, прежде ещё видневшиеся на лице и теле неприглядными серыми змейками сожженных вен, теперь полностью исчезают под узором пепельно-зелёных нитей. Корона древесных ветвей в его волосах становится гуще, а от затылка и вдоль всего хребта теперь тянется узловатый чёрный корень, расходящийся более тонкими побегами по коже спины, по рёбрам, по плечам, рукам — словно бы его тело вздумало отрастить себе ещё один скелет снаружи. Но дискомфорта это вроде бы не доставляет, носить привычную одежду не мешает тоже, так что этот факт не слишком-то волнует Константина. А изжелта-белые радужки глаз в обрамлении потемневших до черноты склер выглядят даже забавно. Лишь иногда вдоль позвоночника волной тревожных мурашек проносится мысль: а вдруг он изменится так сильно, что Анна не узнает его при встрече?.. Нет, нет-нет-нет, такого просто не может быть, никогда не будет.
Константин возвращается к многострадальной книге. И едва не роняет её от неожиданности, когда стеклянную тишину гостиной разбивает громкий стук в дверь. Сильный, настойчивый.
Константин настороженно прислушивается. Он не зажигал огня, ничем не выдавал своего присутствия. Может, просто какой-то пьянчуга ошибся дверью?
Стук повторяется. И ещё раз, и ещё. Через четверть минуты в дверь почти барабанят. А ещё через мгновение уже орут так, будто бы одной долбёжки недостаточно, чтобы переполошить всю улицу:
— Тук-тук-тук! Можно мне войти?
Мужской голос отчего-то звучит не в меру громко: словно Константин слышит его вовсе не через стены и массивную дверь, а куда ближе. И кажется этот голос будто бы… знакомым?.. Что за…
— Я знаю, ты тут! Открой мне, пожалуйста, Константин!
Он едва ли не подскакивает на месте. Кто здесь может звать его по имени? Кто вообще может знать, что он здесь, что он жив?!
— Я тут ещё немного покричу, ты главное впусти меня! — настойчивый гость явно не смущён отсутствием ответа. И столь же явно не намерен уходить.
Въедливый скрежет царапает хребет: словно натянутая где-то глубоко внутри ржавая цепь скрипит тревожным предчувствием.
Константин не встаёт с кресла. Лишь чуть перебирает пальцами в воздухе: рассохшийся косяк смещается на самую малость — достаточно для того, чтобы щеколда вышла из пазов. Достаточно для того, чтобы у него осталось время и место для атаки, если это потребуется. Проклятье, пусть до этого не дойдёт, только не здесь, только не в этом доме…
В полумраке дверного проёма он видит высокую массивную фигуру. Как будто бы не совсем чёткую. Словно бы глаза отказываются воспринимать её как что-то зримое, отражающее скудный свет сгущающихся сумерек. Устрашающего вида шлем из черепа тенлана, тёмные узоры на лице, жёлтые глаза — проницательные, мудрые и печальные…
— Катасах?.. — изумлённо выдыхает Константин.
Катасах — это ведь он, действительно он! — переступает порог, стягивает шлем, откладывает его на бюро у стены и приветливо улыбается.
— Как же ты… Впрочем, о чём это я. Ты дух, призрак. Только почему-то видимый. Что же, теперь всем мертвецам в округе вдруг есть до меня дело? — Константин с горечью усмехается, тут же осекаясь: — Извини. Прости, прости пожалуйста. Я совсем не хотел обидеть тебя. Проходи, прошу.
Вместо ответа Катасах в три широких шага преодолевает путь от порога и, не останавливаясь, сходу сгребает Константина вместе с креслом в медвежьи объятия, на мгновение утыкаясь носом в щёку. И Константин с изумлением осознаёт, что
Грудь сдавливает болезненной тяжестью, к горлу подкатывает колючий ком, не давая дышать, не давая поднять руки в ответ, не давая даже пошевелиться.
— Мне… — Константин нервно сглатывает. — Мне так жаль, Катасах. Мне безумно, безумно жаль…
— О, что ты, мальчик мой, не о чем тут жалеть, — Катасах разжимает объятия, отстраняется, беспечно машет рукой.
И улыбается — открыто, искренне. Точно так же, как улыбался в тот день, когда малихорная слепота на время отступила, и Константин впервые смог чётко разглядеть его лицо.
— Я так рад видеть тебя живым! Больше всего я боялся, что ты не выдержишь, что нити жизни не смогут стать с тобой едиными… Но ты справился, мой мальчик! Это ничего, если я буду тебя так называть?
— Я тоже рад видеть тебя, Катасах, — в ответ на сердечную улыбку целителя, уголки губ ползут вверх почти что против воли. — Но… почему я тебя вижу? Что с тобой произошло? И почему ты такой… материальный?
— Не то, чтобы совсем.
Катасах крепко стучит себя кулаком в грудь, и она вдруг проваливается, открывая глазам Константина страшную обугленную рану: настолько явственно, что ему даже мерещится запах палёной плоти и горелых костей.
Катасах машет ладонью:
— Не вглядывайся. Думай как о живом. Так я научился прятать раны, чтобы не пугать мою наречённую.
Константин усиленно моргает, невольно тянет руку, тут же отдёргивает. Видение исчезает.
— Как ты нашёл меня?
