Танец сомкнутых век полностью

— Что до слова, — продолжает Катасах, — ты давным-давно уже знаешь его смысл. Не умом. Сердцем. Только где же та, к которой сердце твоё так отчаянно рвётся? Почему твоя единственная не с тобой?

— Она… далеко, — глухо отзывается Константин. — Но я найду её. И никогда больше не потеряю. Жаль, что времени было так мало. Жаль, что тебя не было рядом, когда… — Константин отворачивается, смотрит в незажжённый камин. — Может быть, тогда у меня получилось бы сделать всё правильно. С первого раза. Хотя я и не знаю, в чём ошибся. Почему она… — его голос вдруг предательски дрожит: — …не поверила мне…

Тяжёлая рука опускается на его плечо — вновь неожиданно легко.

— Я могу тебя выслушать, — тихо говорит Катасах.

Константин поворачивается, смятённо смотрит в жёлтые глаза — спокойные, полные понимания и сочувствия. Смотрит и до безумия, до клокотания в груди хочет уткнуться лбом в его плечо — как порой утыкался, когда огонь малихора выжигал вены совсем уж нестерпимой болью, — и орать, орать что есть мочи: «Мне так плохо, Катасах! Мне так больно! Я совсем один! Я так не хочу быть один в этой пустоте! Мне так страшно! Я так боюсь, что всё это вновь будет напрасным! Я так боюсь, что уже слишком поздно!».

Константин стискивает зубы и вновь отворачивается к тёмному камину. И не может сдержать судорожного вздоха, когда Катасах с отеческой нежностью принимается гладить его по волосам промеж древесных ветвей.

Как будто бы он вовсе и не бессмертный бог, не разрушитель, не «самозванец».

— Я не знаю, почему всё вышло так неправильно, — Константин начинает говорить быстро, торопливо, словно невесть почему опасается, что не успеет сказать всего. — Я ведь не хотел всё разрушать. Я просто хотел создать собственный мир — мир, в котором у меня есть силы защищать самого дорогого мне человека. Мир, в котором никто больше не посмеет причинить вред нам обоим. Не посмеет и не сможет. Мир, в котором я не был бы наивным мальчишкой, которого презирал даже собственный отец. Который изображал умирающего и прятался, когда она сражалась и рисковала собой. Я хотел отдать это всё ей, только ей одной! И так и не нашёл слов, чтобы она смогла понять меня… Почему, почему, почему?

Горло захлёстывает тугой удавкой отчаянья, но уже через мгновение это наваждение исчезает, смытое уже привычной волной спокойной отстранённости.

— Нет, не отвечай. Ты не сможешь ответить. Кто сможет? Я не знаю. Наверное, это тоже не важно. Как ты сказал? Не нужно смотреть в прошлое? Я больше не буду в него смотреть. Я буду строить будущее. Я не хотел всё разрушать. А теперь хочу. Хочу, чтобы мир перестал быть хрупким, как гнилая доска, чтобы перестал проваливаться под ногами. Хочу вырвать все эти доски вместе с гвоздями.

Катасах вглядывается в его лицо и чуть заметно хмурится.

— Я ведь тоже долго не мог найти слов, чтобы моя minundhanem поняла и услышала. Долго. Три десятка циклов. Дольше, чем вся твоя жизнь. Мне потребовалось умереть, чтобы это понять. Ты же — жив. И лишь в твоих силах всё изменить. Иногда хрупкость дает почву сильным побегам. Нужно просто давать время жизни. Какой бы неприглядной она ни казалась.

Константин устало трёт переносицу.

— Если ты собрался урезонить меня — не трать слова. Я не остановлюсь. Что будет с островом, когда я с ним закончу? Я не знаю. Может, Тир-Фради вздохнёт с облегчением. А может, развалится на куски. Хотя, Винбарр говорил то же самое, когда я забрал себе сердце Тысячеликого. И вот ведь — не развалился же. Разве что погода немного испортилась, — он преувеличенно цинично усмехается.

Катасах качает головой:

— Я здесь не для этого. Лишь только для того, чтобы ты знал: Катасах на твоей стороне.

— На стороне разрушителя твоего острова? — недоверчиво хмыкает Константин.

— На стороне человека, которому нужны поддержка, участие и любовь. На стороне Константина. Никто не должен быть один. Никто. — Он вновь касается его плеча, серьёзно заглядывает в глаза: — Ты позволишь мне поговорить с Винбарром?

— Зачем?! — Константин изумлённо вскидывается.

— Он — мой лучший друг, — по-простому разводит руками Катасах.

— Он же убил тебя! О чём ты хочешь с ним говорить?

— Он не виноват, — Катасах мягко качает головой. — У него не было выбора. Ради блага всех нас Винбарр принес в жертву острову собственную судьбу, отдав себя до конца Хранителю внутри себя. Я нарушил Закон, отдав тебе — чужаку — наши нити жизни. Винбарр предвидел, что все могло окончиться так, как окончилось. Вот мне и досталось, — он смеётся. — Но не бери в голову. Я знал, на что иду. Я сожалею лишь о роковом стечении обстоятельств. Но не жалею, что наши с тобой пути пересеклись. Я счастлив этому. И если бы у меня был шанс вернуться назад и изменить прошлое — я бы снова выбрал твою жизнь.

Зыбкая чёрная вода отступает откатившейся волной, вновь обнажая мокрые камни живых чувств: острые, ранящие до крови.

— Спасибо, — отзывается Константин почти шёпотом. — За всё, что ты сделал для меня. Я ведь так и не успел сказать, — он улыбается, хоть горький ком почти до рези распирает горло.