Танец сомкнутых век полностью

—Ты — это всё, что у меня есть. И я на всё готова ради тебя. Но только ради тебя, а не торжества твоей внутренней тьмы. Это часть тебя, но не ты сам. Часть, которая никогда не была главенствующей в том человеке, который всегда будет для меня самым близким на свете.

— Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо, — Константин улыбается. — Ты не знаешь меня всего. Я хочу, чтобы знала. Позволь мне доказать, что я больше не тот, кто нуждался в твоей защите. Что теперь я сам могу защитить нас обоих.

Анна зябко обхватывает себя руками.

— Ты говорил, что у тебя есть вечность на то, чтобы исправить что угодно…

 — У нас. Это будет наша вечность.

— Пусть так. Но ты не боишься разрушить что-то важное? Сломать то, что уже не сумеешь исправить?

— Что например?

— Себя.

Константин легкомысленно фыркает:

— Что за глупости?

— Мев сказала…

— Мев? Почему ты снова веришь кому угодно, кроме меня?! — на шаг отступившее было раздражение возвращается хлестнувшей по глазам волной холодного гнева.

— Неправда. Я верю тебе, — Анна касается его плеча, но отчего-то теперь это совсем не успокаивает. — Я верю, что ты хочешь сделать как лучше. Но ты не видишь, не хочешь видеть, не хочешь замечать, что твои стремления не имеют ничего общего с тем, что выходит на самом деле! Невозможно построить «счастливый мир» на боли, насилии и страданиях мира уже существующего!

— Ещё как возможно. Для меня теперь нет ничего невозможного. И скоро ты убедишься в этом.

— Думаешь, я буду счастлива стать свидетелем всего этого?

Она вновь принимается мерить землю резкими шагами.

— Не свидетелем, нет. Ты встанешь во главе этого нового мира вместе со мной. Я так многое могу тебе дать. Всё, Анна. Я хочу отдать тебе всё. Мы связаны с тобой на всю жизнь. Неужели ты не видишь этого?

— Это ты не видишь, Константин, — она с горечью качает головой. — Не видишь ничего и никого, кроме самого себя.

Константин досадливо кривит губы. Она не понимает, просто не понимает! Всё ещё продолжает цепляться за старое: привычное и понятное. Всё ещё видит в нём неразумного мальчишку, которого надо спасать. Которого она привыкла лишь жалеть, но не любить по-настоящему. Она поймёт, что ошибается. Поймёт прямо сейчас.

— Сейчас я вижу, что ты всего лишь боишься перешагнуть навязанные тебе границы. Лживые границы, не существующие на самом деле. И раз так — я перешагну их сам. И после всё будет иначе. Вот увидишь. Я докажу.

Он делает шаг навстречу, преграждая путь её метаниям. Руки скользят по её спине, талии, притягивают ближе.

— Что… что ты делаешь?

— А на что это похоже, моя милая? — он улыбается её растерянным глазам, небрежно вытягивает шейный платок, ведёт губами по открывшейся светлой коже, глубоко вдыхает: она пахнет как осенний дождь на лесной дороге. Она пахнет утренней росой в прохладной луговой траве. Она пахнет предгрозовым ветром. И совсем немного — страхом. Это так будоражит… — Ты всегда была моей, только моей. Просто не знала об этом.

— Но… Ты же не хочешь прямо вот так…

— Хочу. Очень хочу.

Руки скользят по плечам, по её восхитительным острым плечам, уверенно стаскивают дублет, распускают горловину рубашки, чтобы стянуть её с одного плеча, обнажая покрытую россыпью светлых веснушек кожу.

— Константин, я не… Нет. Пожалуйста, прекрати.

— Я слишком долго говорил себе «нет», моя дорогая.

Цепочка вдумчивых поцелуев тянется от шеи к плечу и обратно. И ещё раз. И снова: легко, почти невесомо, будто бы нарочно играя в опасную игру с собственным терпением. Эти веснушки просто созданы для того, чтобы он целовал их. Она сама создана для того, чтобы принадлежать ему.

— Остановись, Константин. Остановись.

О, как волнующе сбивается её дыхание! Поцелуи становятся жарче, прикосновения — откровеннее.

— Попроси о чём-то более выполнимом, моя милая.

Руки настойчиво скользят по её телу через одежду, очерчивают каждый изгиб, прижимают крепче — уже без осторожности, без чуткости, уверенно и жёстко пресекая попытки отстраниться. Этого мало, мало, мало! Он хочет забрать её всю. Прямо сейчас, прямо здесь.

— Отпусти меня.

— А не то — что?

Как восхитительно решимость мешается в её глазах со смятением! В иное время Константин полжизни бы отдал, лишь бы только целовать эти глаза — трепетно и нежно. Но только не сейчас. Сейчас он хочет большего. Несравнимо большего.

— Константин, прекрати это, или я тебя ударю.

— Надеюсь, не ножом в сердце?

Анна в смятении, почти в ужасе отшатывается от него. Вернее — пытается отшатнуться. Потому что его рука с силой смыкается на её плече, потому что из-под ногтей вдруг прорываются чёрные когти: впиваются, ранят, расцвечивая белую ткань рубиновыми всполохами.

Она не вскрикивает, лишь изумлённо выдыхает. Ей страшно. Она не верит, не хочет верить. Он и сам почти не верит. Зачем, зачем он это делает? Это же Анна, его драгоценная Анна, разве можно с ней так?..

И только какой-то въедливый тихий голос изнутри шепчет: можно. А ещё можно вот так. И вот так попробуй тоже — разве не этого ты хотел все эти годы?..

— Мне больно, отпусти!