Танец сомкнутых век полностью

На мгновение он словно видит себя со стороны: сильным, свободным, способным на всё, чего не смел позволить себе раньше. Свободным сметь. И это восхитительно. Это опьяняет, будоражит, сводит с ума — почти так же, как запах её кожи, как вкус её крови на языке.

— Иногда боль — это единственный путь к перерождению. Можешь мне поверить, моя дорогая Анна, я-то точно знаю, о чём говорю.

Мимолётный страх в её глазах гаснет, по телу прокатывается едва ощутимая вибрация, зажигаясь на кончиках пальцев голубоватым свечением. Сможет ли её магия света навредить ему? Он этого не узнает. Потому что она ничего ему не сделает. Даже если действительно захочет.

Древесные корни рвутся из земли, подшибают ей колени, выворачивают руки назад и тут же накрепко обвиваются поперёк талии, не позволяя ни упасть, ни отшатнуться, когда он приникает к её губам — таким горячим, таким восхитительным, таким желанным. Анна вздрагивает, когда его руки принимаются нетерпеливо распускать шнуровки, и Константин усилием воли заставляет когти втянуться обратно, прежде чем скользнуть ладонями под одежду. Нет-нет-нет, он больше не хочет делать ей больно. Она ведь больше не вынудит его? Нет, нет, он хочет лишь касаться дивного бархата её кожи, лишь дарить ласку, а не ранить. Он хочет лишь объяснить прикосновениями всё то, что не смог словами. Не прекращая целовать её, он лихорадочно шарит руками по стройному гибкому телу: по напряжённым плечам, по сведённым лопаткам, несдержанно дёргает очередную шнуровку, скрывающую изумительно упругую маленькую грудь.

Она поймёт, она примет. Не сможет не принять. Он сделает её своей. Он сделает её частью себя, сделает прямо сейчас. Кинжалы, разрезанные ладони — всё это лишнее, их связь будет иной, их связь пустит корни сквозь огонь, сквозь единое дыхание, сквозь единое переплетение тел. Константин уверен: так можно. Он сам себе бог, он сам вправе решать, какими будут его ритуалы.

Его руки слишком нетерпеливы, чтобы соизмерять силу, способную ломать железо промеж пальцев. Он слишком взведён, чтобы замечать остающиеся на светлой коже тёмно-пурпурные пятна, чтобы распознать крик боли в вибрирующем на её губах глухом стоне.

Опьянение мощью, опьянение вседозволенностью хлещет через край, щекочущей остротой оседает на языке, смешиваясь со вкусом её губ.

Анна не отвечает на его поцелуй. Ничего, ничего, ничего. Значит, он просто недостаточно хорошо старается. Сейчас он попробует снова.

Он лишь на мгновение отстраняется, чтобы сделать вдох, и…

— Не смей.

Словно удар хлыста, стеганувший прямо по глазам. Как пощёчина, как ведро ледяной воды.

И снова этот шёпот: давай, давай, продави сильнее. Ты же видишь — она готова сдаться, она готова отступить. Ещё, ещё, ещё. Она всегда была «права». Всегда опекала тебя, не давая даже шанса показать собственную силу. Теперь она слабее. Теперь она покорится тебе. Бери, забирай. Ещё, ещё, ещё! Ты способен на большее.

— Не смей, Константин. Я не смогу простить такого. Ты сам себе не простишь. Не так. Только не так.

Её взгляд зазубренным клинком упирается ему в грудь, со скрежетом проворачивается в лёгких, заставляя подавиться воздухом от осознания всей кошмарности происходящего.

Нет. Нет-нет-нет. Нет!

Древесные корни рассыпаются, высвобождая Анну из плена, крошатся, оседают чёрной трухой.

В отчаянном смятении Константин опускается на землю перед ней, обнимает её колени, утыкается в них лицом.

Молчит.

— Дай мне уйти.

Её голос твёрд и сух, но Константин чувствует колотящую её дрожь, чувствует так остро, что готов завыть от ужаса.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

Он хочет расцеловать дрожащие пальцы её опущенных рук, он хочет согреть их своим дыханием, он хочет накрепко сжать её в объятиях, чтобы унять эту её кошмарную дрожь, заставляющую скручиваться от боли его собственные внутренности. Но он не смеет.

Он на коленях перед ней, но этого недостаточно. Потому что он даже не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Не может выдавить из себя даже «прости».

— Пожалуйста, Константин. Дай мне уйти. Пожалуйста.

— Только если ты пообещаешь… Пообещаешь, что вернёшься, — страх сжимает горло колючей ледяной цепью, с трудом позволяя протолкнуть почти беззвучное: — Пожалуйста…

— Дай. Мне. Уйти.

В глазах темнеет от отчаянья, когда Константин разжимает руки. И не может смотреть, как Анна неловко оправляет растрёпанную одежду, как нетвёрдыми шагами идёт в сторону уводящей вниз тропы.

Она уходит. А Константин ещё долго сидит на земле, уставившись перед собой невидящим взглядом.

Он всё ещё чувствует вкус её губ на языке. Всё ещё слышит в глубине себя дыхание этой дикой силы, заставляющей одновременно и замирать от восторга, и содрогаться от ужаса и отвращения. Силы посметь всё, что пожелаешь. Силы, едва не сломавшей ту единственную, которую он так жаждет оберегать.

Нет. Нет. Нет! Не этого он хотел. Не ломать, не принуждать. Лишь сделать её счастливой. Счастливой рядом с собой. Но не так, только не так!