Тишина обрушивается на него так внезапно и так оглушительно, что режет барабанные перепонки в тысячи крат больнее многоголосого воя, ревущего в голове секундой ранее.
Нет больше шелеста ветра в сухой траве, давно ставшего столь же привычным, сколь и шум крови в собственных жилах. Нет больше гулких вибраций земли, нет плеска ручьёв, нет едва слышного царапанья ростков, раздвигающих почву. Константин словно оглох. И ослеп, наверное, тоже: хотя бы частично. Потому что собственные руки, всё ещё судорожно стиснутые на плечах Анны, кажутся какими-то странными, неправильными: бледными, без следа перевивающих их чёрно-зелёных жил.
Стоит ему лишь чуть разжать сведённые пальцы, как Анна тут же оседает — так быстро, что Константин едва успевает подхватить её почти у самой земли, спотыкаясь, оскальзываясь на…
Доли мгновения он непонимающе смотрит на окровавленные чёрные обломки, которыми щетинится её грудь. На тонкую струйку крови из приоткрытого рта. На закрытые глаза.
И захлёбывается отчаянным криком. Нет-нет-нет, нет!!!
Трясясь, будто в лихорадке, Константин приподнимает её голову, бережно укладывает к себе на колени. Касается лица, в нарастающей панике понимая, что его дрожащие руки
«
Он уже не кричит — он воет, ревёт бьющемся в агонии зверем, задыхаясь, надсаживая горло, разрывая лёгкие.
Где, где эта проклятая божественная сила в тот единственный момент, когда она действительно нужна?! Когда
Он повторяет её имя, повторяет, повторяет до тех пор, пока связки не сводит от боли, пока слова вновь не сливаются в истошный вопль ужаса и отчаянья. Бессильные слёзы выжигают глаза. Нет. Нет! Это не может быть правдой!
Константин рывком приникает ухом к её губам в надежде уловить дыхание, судорожно проминает шею пальцами, пытаясь нащупать пульс, замирая, не дыша сам… И он
— Я виноват перед тобой, я так виноват! — сорванный голос дрожит, когда он бережно опускает Анну на землю. — Но я всё исправлю, всё исправлю, слышишь? Ты только живи, только живи, живи, живи!.. Милая моя, любимая моя Анна, ты только дыши, слышишь? Только продолжай дышать!
Он торопливо срывает с себя камзол, стягивает рубашку, встряхивает (откуда столько крови на ней? Откуда только взялись эти чёрные ошмётки древесной коры?), рвёт её на длинные полосы и принимается с величайшей осторожностью вытягивать обломки из груди, плеч, ладоней Анны, тут же накрепко перетягивая раны неровными лоскутами.
Стылый горный ветер холодит кожу, заставляя её покрываться мурашками. Он давно уже не чувствовал холода.
Константин нетерпеливо смахивает лезущие в глаза волосы и тут же давится воздухом, задев рукой обломанную ветвь над виском. В глазах мигом темнеет от боли, будто из головы торчит по меньшей мере копьё, завязшее в пробитом черепе. Вдох, выдох. И ещё раз. Сейчас не до этого.
Мало, мало, как же мало получилось бинтов!
Он тянется к крупному обломку, засевшему под правой ключицей Анны, и тут же в ужасе отдёргивает руку: нельзя! Если он верно помнит уроки анатомии, если задета подключичная артерия… Анна истечёт кровью в считанные минуты, и он ничего не успеет сделать. Нужно что-то, что сумеет остановить кровь. Или кто-то.
Святилище? Нет, в пещерах нет ничего, что способно ей помочь. А всех Костодувов Константин отослал ещё три дня назад, не желая никого видеть. Нужно спускаться вниз, в долину, искать уцелевшие поселения островитян, искать помощь.
Константин осторожно фиксирует обломок остатками лоскутов, чтобы тот не двигался в ране. Бережно поднимает Анну на руки, предельно аккуратно пристраивает её голову на своём плече, не позволяя ей запрокинуться. Мышцы тут же отзываются дрожью — словно последние несколько месяцев он провёл в постели лежачим больным, словно они отвыкли трудиться.
Константин уже почти забыл, как чувствует тело человека. А чувствует оно много боли, слабости и усталости — уже после первой же сотни шагов вниз по тропе. А ещё оно не слышит вибраций земли, не ощущает токов воздуха, не видит и десятой доли существующих спектров. Он словно ослеп и оглох. Он словно обожжён изнутри.
Что она с ним сделала?
— Дыши, дыши, дыши, дыши!..
