— Да, Катасах, — на душе становится легко-легко. — Конечно же да. Нам с Анной потребуется несколько дней, чтобы завершить дела в Новой Серене и подготовить корабль к отплытию. А после — буду рад видеть вас на борту.
Катасах улыбается так солнечно, что хоть взойди сейчас на небе второе светило — даже оно не сделало бы этот день ещё светлее.
В Новой Серене они не задерживаются. Всеми распоряжениями Константин занимается исключительно сам, категорически не допуская Анну к делам и тщательно следя, чтобы она больше отдыхала. Немного забавно, что никто из её стражи не знает Константина в лицо: он уже и не помнит, когда ему в последний раз приходилось столь подробно объяснять, кто он такой. И видеть столь удивлённо вытягивающиеся лица при этом. Следом Константин делает и ещё одно премилое открытие: мало кто может смотреть ему в глаза дольше пары секунд подряд, не пытаясь при этом нервно отвести взгляд. Если эта очаровательная особенность так и останется с ним, будет весьма занятно поглядеть, как Серенской знати удастся соблюдать придворный этикет, обязывающий при всяком случае смотреть правителю в глаза. Да, весьма занятно.
Между делом Константин отправляет несколько писем в Серену, хоть и не уверен, что они и в самом деле сумеют прибыть на континент быстрее их фрегата. В городе же Константин предпочитает без нужды не светиться. Он не боится узнавания. Лишь не желает, чтобы из-за этого пришлось отложить отплытие.
День отплытия выдаётся дождливым. Катасах и Мев приходят в порт вовремя, хотя ради них Константин готов был задержать корабль на сколько потребуется.
Он ещё долго стоит на палубе, глядя, как ширится полоса воды, отделяющая корабль от берега, как Тир-Фради удаляется и тает на горизонте.
Остров оживших кошмаров. Остров потерь. Остров обретений. Константин хотел бы посмотреть, каким Тир-Фради станет через год, через десять лет. Константин не хотел бы возвращаться сюда. Никогда, никогда в жизни. Впрочем, стоило ли загадывать столь далеко? Впереди — ещё многие недели плаванья. Впереди — возвращение в Серену. Куча политики и интриг. Впереди много работы. Впереди… Константин улыбается, накрывает руку стоящей рядом Анны своей ладонью, переплетает пальцы, греется солнцем, отражённым в глубине её сверкающих глаз. Впереди —
Ну, разве что только — не всё сразу. Но и ни к чему торопить время.
Может быть, в первую же ночь после отплытия, после нескольких мучительных часов без сна в любезно предоставленной ему отдельной каюте, Константин не сможет справиться с искушением и навязчивой мыслью проверить, всё ли в порядке у Анны. А когда, украдкой заглянув в её каюту, увидит, что и она не спит тоже, лишь на мгновение смутившись своего порыва, попросит, не боясь — больше уже не боясь — быть неверно понятым:
— Мне… просто нужно слышать твоё дыхание.
И она отчего-то совсем не удивится ни его появлению, ни его словам, лишь отвернёт край одеяла. А когда он, стянув сапоги, устроится рядом, с шутливым укором ткнёт его в бок:
— Долго же ты шёл.
Константин лишь виновато улыбнётся.
Долго. Кошмарно, невыносимо, непростительно долго.
И трепетно сожмёт в руках её протянутую ладонь.
Может быть, они и впредь будут засыпать вместе. Будут читать друг другу вслух, как любили в детстве, или просто разговаривать. Или же заключать пари, сколько навтов из команды прибудут на континент седыми после внезапной ночной встречи с Мев, с неутомимым любопытством изучающей корабль.
Может быть, в одну из ясных ночей, когда Константин допоздна засидится с Катасахом на палубе за шахматами, любезно одолженными капитаном, он с удивлением почувствует, как на его плечи опускается тёплая накидка. И успеет, обязательно успеет мимолётно потереться щекой о задержавшуюся на его плече руку Анны.
Может быть, однажды они присоединятся к играющим в карты морякам на нижней палубе — так же запросто, как делали это в юности, в таверне портового кварта старой Серены. И, может быть, в разгар игры Анна вдруг пару раз легонько наступит ему на ногу под столом: их секретный знак, который они частенько использовали, тайно сговариваясь о тактике партии. А потом… потом он почему-то перестанет понимать, какой шифр пытается передать ладонь, касающаяся его колена. Возможно, всё дело в вине — Константин так давно не пил, так отвык от этого, что теперь довольно и пары бокалов, чтобы перестать связно соображать. А может, в этом прикосновении просто и нет никакого иного смысла, кроме трепетной, сводящей с ума нежности.
