Танец змей полностью

Все в ней было черным и серым, в воздухе витали хлопья пепла. Кое-где обнажились балки, от стен все еще исходил жар. Я не смог опознать ни одного предмета мебели – все выгорело до бесформенных угольков, усеивавших пол комнаты.

Сверху задуло, и я задрал голову. Огонь прожег в потолке большую дыру, сквозь которую мне были видны почерневшие стены моего кабинета этажом выше. Я хотел подняться туда, посмотреть, что осталось от моего любимого уютного гнездышка, но сделать этого не мог. Половина лестницы отсутствовала, другая же половина держалась на одних лишь обугленных щепках.

Вобрав в себя это зрелище, я будто получил пощечину: этот дом стал немой жертвой какой-то варварской ненависти, омерзительного вторжения в самый укромный уголок моей жизни. Жилище это, пусть и съемное, пусть и недолго служившее мне домом, все же было моим.

На пол легла широкоплечая тень, и я, даже не оборачиваясь, понял, что это Макгрей.

– Такого они раньше не творили, – пробормотал я. – Даже когда были на пике влиятельности.

Макгрей остановился рядом со мной – отвращение на его лице читалось почти столь же явно, как и на моем.

– Это был акт отчаяния, – сказал он. – Как у рыбы, когда та на крючке дергается. Понятия не имею, что мы сделали, но они, видимо, почувствовали себя загнанными в угол. Это ведь хорошая новость, Фрей. Это значит…

– О, это замечательная, мать твою, новость! – заорал я. – Да ты оглядись! – Я повел рукой, и тут от потолка отвалилась пара кусков почернелой лепнины.

– Сочувствую, Фрей. Я знаю, что у тебя было много всего…

– Давай-давай! Потешайся над моими сгоревшими нарядами, пальто из шерсти мериноса, коллекцией булавок для галстука…

Он насупился.

– Да я не собирался…

В этот момент в комнату, подобрав юбки и осторожно ступая между грудами обломков, вошла Кэролайн.

– Мистер Фрей, – сказала она. – Это ужасно. Я…

– Прошу, уведи ее отсюда, – недобрым тоном произнес я, отвернувшись от обоих.

– Да мы не собирались издеваться, – настаивал Макгрей.

– Вон! – взревел я, и в пустой оболочке, какую ныне представлял собой этот дом, мой крик прогремел как выстрел.

Я так и не повернулся к ним. Пожарные, явно привыкшие к подобным сценам, покинули дом первыми. Спустя секунду за ними последовал Макгрей, а затем до моих ушей донеслось шуршание юбок Кэролайн.

Сквозь разбитые окна я слышал, как Макгрей разговаривает с Тревельяном – наверное, объясняет причину моего срыва и просит ненадолго оставить меня в покое. Его заступничество только сильнее распалило бурлившее во мне негодование.

С угрюмым видом я сел на останки мебели, и все мысли покинули мою голову.

Должно быть, не меньше двух часов я просидел там, поигрывая с запонками и глядя в никуда. В конце концов я очнулся – когда вокруг запорхали снежинки. Они проникали внутрь сквозь дыры в потолке и крыше и залетали в разбитые окна. Лишь тогда я понял, что сижу как истукан, и принялся размышлять.

Впал бы я в такое же оцепенение, случись подобный пожар тринадцать месяцев назад – когда я все еще был в Лондоне и наслаждался своей работой, когда по-прежнему был влюблен в свою невесту, когда дядя мой все еще был жив, когда меня не посещали еженощные кошмары с огнями, мерцающими над водной гладью?[15]

Ничто из этого, ни одно из злоключений уходящего года не случилось бы, задержись я в Оксфорде или Кембридже. Оксфорд я любил особенно: медицина завораживала – в отличие от надувательской изворотливой юриспруденции, путь которой избрали для себя мои отец и старший брат.

Я глубоко вздохнул и встал – и то лишь потому, что у меня затекли конечности. Выглянув в искореженный дверной проем, я увидел, что окна в доме напротив горят. Внутри сидел унылый, скучающий мужчина лет шестидесяти, который всматривался в старую книгу и клевал носом.

Я мог бы стать им.

Не брось я Оксфорд, я мог бы стать унылым, скучающим профессором, который чахнет над нудным учебником, переживает из-за цен на уголь, сырых стен и откровенной глупости студентов из обеспеченных семей.

Как же я позавидовал этому скучающему типу.

Я тяжело вздохнул и посмотрел себе под ноги – мысли снова разлетелись прочь. Не думать ни о чем, держать ум чистым, словно белый лист, было приятно. И тут мне в голову пришел вопрос…

А может быть, то же самое произошло и с сестрой Макгрея? Я вспомнил исступление в ее глазах и то, как быстро она превратилась в пустой безвольный сосуд. Могло ли случиться так, что она отстранилась от мира, переживая из-за хаоса, который учинила – убила родителей, изувечила брата, – и ее рассудок просто дал трещину, не вынеся всей тяжести содеянного? При мысли о том, что я, возможно – лишь возможно, испытываю то же, что испытала она, я весь похолодел.

К счастью, в этот момент у крыльца остановился черный экипаж. Дверь открылась, и, к моему удивлению, оттуда вышла Джоан.

– Вы в порядке, господин? – заверещала она и бросилась ко мне. – Я уже все знаю! Весь город об этом судачит! Мне так жаль!

Меня поразило не столько ее появление, сколько то, что она приехала в коляске.