– Ну, – спросила Аля, наконец отстранившись, – теперь-то вы поняли?
– Но я не могу…
– Глупости, – парировала она.
– Нет, не глупости, – он поднял лопату. – Я люблю ее.
– Тогда почему она до сих пор об этом не знает, а? Ну, почему? – Аля с вызовом смотрела на него своими змеиными глазами.
Кира молчал, воткнув черенок лопаты в снег.
– Знаешь почему? – решилась пояснить она. – Потому что это безнравственно! Это равносильно тому, что влюбиться в свою сестру или мать! Это дико! Это непостижимо! Это немыслимо! Ты никогда ей не скажешь! И будешь вечным изгнанником с позорным клеймом на сердце!
– Любовь – не позор, – возразил Кира.
– М-м, или ты считаешь, что пока не притронулся к ней, не осквернил ее – и любовь твоя чиста? А как же мысли? – Она обошла его кругом и, остановившись напротив, заглянула в глаза. – Мысли о…
– Достаточно! – прервал ее Кира. – Я не на исповеди, а ты не священник. Ты – слабая женщина, не умеющая любить. Сначала научись этому, а потом лезь другим в душу.
– Вышел из себя! – восторженно заключила она и добавила едва слышно: – Значит, я попала в точку…
– Далеко нам еще идти? – отдышавшись, спросил он.
– Нет, уже пришли, – как ни в чем не бывало, ответила она. – Вот мой дом – мы напротив него стоим.
– До свиданья, – кивнул он и пошел прочь.
– Кира Александрович! – окликнула она.
– Что? – остановился он.
– Вы глубоко ошибаетесь насчет меня.
– Надеюсь.
Она долго смотрела ему вслед, завидуя той, к которой он шел…
Мать заглянула в комнату:
– Борь! Боря-а-а, картошку достань.
Барабашкин с неохотой оторвался от книги:
– Счас, мам, – слез со старого скрипучего дивана.
– Борь, а че это ты все читаешь? – певуче поинтересовалась мать.
– Да так, по литре задали, – отмахнулся сын.
– Интересно?
– Не знаю. – Он уже был по грудь в подполье.
Мать подала ему ведро и вернулась в комнату, взяла книгу:
– О, толстенная, – повертела в руках, внимательно рассмотрела обложку, – «Вино из одуванчиков», вон уже что в школе стали задавать, – покачала головой и вернула книгу на место. – Ну че?! – крикнула сыну. – Как там?!
– Нормально.
– Свеклы еще захвати!
Барабашкин легко поднял и поставил полное ведро картошки, потом подтянулся на руках и сел рядом, ноги его свисали в подпол.
– Столько хватит?
– Спасибо, сына! А свеклы?
– А! – Он спрыгнул и минуты через две выложил на крышку подпола продолговатую хвостатую свеклу. – Хватит?
– Вот спасибо! Щас борща наварю!
– Угу. – Барабашкин вернулся к чтению, которое, однако, длилось не долго.
– Борь! Глянь, че там собака рвет! – гаркнула мать из кухни.
Собака металась из угла в угол, гремя цепью, остервенело лаяла, брызжа слюной.
– Ну кто там еще? – недовольно пробурчал Барабашкин, выходя на крыльцо. – Фу, Пальма! Фу! – открыл калитку.
– Здорово! – одноклассник Витька протянул ему руку.
– Угу, – промычал Барабашкин, сжимая Витькину ладонь.
– Ну, у тебя не собака, а зверь! – затараторил Витька. – На цепи вроде, а все равно страшно!
– Угу, ты че приперся?
– Да мы в поход собираемся, – обрадовался вопросу Витька.
– М.
– Ты это, – запнулся, глядя под ноги, развел руками, – у тебя лыжи есть?
– Ну, есть и время свободное тоже есть.
– Одолжи.
– А?
– Лыжи одолжи. Нам не хватает.
– Пс-с-с!
– Нет, ну ты, если хочешь, можешь с нами пойти, – встрепенулся Витька и выдохнул едва слышно: – Ты же все равно не пойдешь.
– Решили все, значит! Знаешь что? Катись отсюда, а то собаку натравлю!
– Так лыжи?
– Обломись! – захлопнул калитку Барабашкин.
– Ну что? – подбежала к растерянному Витьке Ангелина.
– Не дал.
– Эх ты! Тютя! Не с того начал: надо было его сразу пригласить, он отказался бы, тогда бы и лыжи просил! – накинулась на него она.
– Сама ты тютя! Я для нее, а она!.. Да я мог и сам пойти, без тебя! И вообще – мы классом идем!
– Ну и идите, идите! Скатертью дорожка!
– Эй, ну чего разорались-то?! – высунулось из калитки напротив круглое лицо женщины. – У меня дитё спит!
– Милые бранятся – только тешатся, – ответила ей идущая мимо старушка.
Ангелина, громко хмыкнув, высоко задрав нос, прошла мимо Витьки, даже не попрощавшись.
Барабашкин в третий раз открыл книгу.
– Борь, ты скота глянь, мож там надо че, – заглянула мать. – И обедать приходи.
Барабашкин посмотрел на нее долгим взглядом, отложил книгу, поднялся и молча вышел. Он понял, что читать ему не дадут, – уж слишком дико это было для мамы: сын никогда не увлекался чтением, а тут читает – за уши не оттащишь! Что ж, придется ей привыкать, иначе никак. Иначе никак…
– Зари-и-ина Сергеевна, можно к вам?
– А, Ника! Заходи. Что, как твои дела? – Зарина парила по кабинету, составляя пособия и игрушки на место – занятия у нее закончились.
– Все нормально, получила пять по математике, теперь меня погулять отпустят, – едва усевшись на стул, принялась рассказывать Ника.
– Замечательно!
– А вы знаете, – начала было Ника и запнулась.
– Что? – замерла Зарина.
– Ну, – Ника замялась, краснея, – тут…
– Что? Говори не стесняйся.
– Ваш племянник… я видела… целовался, – почти прошептала Ника.
– Ну целовался, ну и что? – усмехнулась Зарина. – Ника, это нормально. И потом, когда люди любят друг друга, они иногда целуются.
