Однажды она отправилась на его поиски к какой-то красотке (на деле оказавшейся уродиной с ногами дистрофичного муравья!), вооружившись двумя кухонными ножами: один — для него, другой — для нее. И пока она ехала, подгоняемая оплеухами утра, она предвкушала вид теплой истерзанной плоти, вываливающихся внутренностей, реки крови, что прольются на рукотворный алтарь ее бессонных ночей. Но вот он вышел из любовного логова, такой спокойный и уверенный в себе, как сказочный принц, и, увидев его, она не осмелилась нанести удар. Они уехали, вдвоем, не произнеся ни слова, вновь став соучастниками в этой сдержанной (отложенной?) жестокости их бесконечного поединка… Для него это происшествие стало всего лишь эпизодом в повседневности жизни, гримасой судьбы, после которой тонкий фарфор их чувств должен был срастись, как срастается сломанная кость. Для нее это было начало гангрены. С этого часа у нее не осталось больше сил разыскивать его среди многочисленных тошнотворных женских задниц… Ей захотелось впасть в спячку. Внезапный прилив гордости заставил ее броситься в ванную.
Вода текла по телу, смешиваясь с капельками слез. Прохладная влага освежала пылающее лицо, а нежность падающих струй легонько массировала макушку. Окруженная сладким покоем, который дарила вода, она позволила своему телу уплыть по воле волн в туманные дали. Вода текла, а она превращалась то в изящный флакон, то в дивную амфору, то в вытянутую бутыль, чтобы впитать влагу всеми порами. Вокруг нее бурлила река, а она вдыхала волшебный запах плодов гуайявы[13], карамболи, водяных яблок. Вода стекала с головы, обегая изгибы рук, собираясь в ложбинке бедер, в темнеющей дельте женского естества. Она обратилась к Эрзули, гаитянской богине любви, моля развеять свои страдания. Вода текла, и рука женщины легла на влажный бутон меж ее ног. Вначале полюби себя, прошептала Эрзули. Но как любить себя рядом с мужчиной, который рисует ее жизнь, окуная кисть в краску неверности?
Прошлое предстало галереей фресок, на которых можно было рассмотреть изображение женщин, чьи лица сменяли друг друга, как будто множась в зеркальных отражениях. На загроможденном чердаке ее памяти хранились образы африканок с жадными и насмешливыми глазами, с телами, горящими, как саванна в огне; индианок, купающихся в живом пламени сари; притворно застенчивых китаянок, семенящие шажочки которых обещали наслаждение… Он познал женщин с асимметричной грудью, обольстительных коллег по работе, бросавших его и возвращавшихся вновь, не способных справиться со своими похотливыми капризами, американок, млевших от удовольствия; туристок, приезжавших на Карибы… Сколько раз она чувствовала, что появилась очередная соперница, лица которой не знала…
Он погружался в пьянящее безумство горячих ночей, безразличный к очередной пассии, которую оседлывал, но очарованный этим путешествием к забвению, к истокам воспламенявшего его экстаза. В пламени любовной страсти он раздваивался, получал возможность прочувствовать суть своей души. И для этого ему требовались тела женщин, слова женщин, согласие женщин, обожание женщин. Она прекрасно понимала, что в действительности у нее нет соперниц, ведь он искал не физической близости, не страсти, а рождение мира, отправную точку для творения, те границы, за которыми тело, вскипая, уходит от обыденности жизни. Он проходил через женщин, как проходят через границы запретного, чтобы достичь земель, где все сливается воедино, где возможно сыграть великую свадьбу с целой Вселенной.
Она узнавала все это, когда встречала ранним утром его одурманенный взгляд, в котором плескалось удовольствие, страх и угрызения совести, усталость и молчаливая просьба. Как жаждущий путешественник в безводной пустыне, он искал абсолют, женское совершенство, и каждый раз находил лишь жалкие потные тела, изломанные похотью, обезображенные взмыленной соломенностью волос, сочащихся после постельных кульбитов, источающие едкий интимный запах и все, что есть ничтожно-человеческого, то есть грязные мечты об обладании… Но никто не мог владеть им, ведь он отвергал банальную реальность, суровую действительность, обыденные обстоятельства. Он погружался в женское устье, чтобы объявить войну Богу и насладиться возможностью творить законы мироздания.
Она все это знала, но не могла смириться, принять… Слишком легко принять его безумие, его неистовость, его булимию… Слишком легко смириться с тем, что он проваливается в каждый колодец в надежде обнаружить рай, утерянный при первичном взрыве… Она все понимала, но все ее жизни, прошедшие и настоящие, яростно противились тому, что она не может быть для него единственным райским садом, Эдемом, где сосредоточились все наслаждения мира.
Когда он возвращался из долгих походов за химерами, собрав все живые звезды, она открывала перед ним свое тело, отчаянно стремясь уничтожить весь обретенный им свет. Униженная, переполненная гневом и ревностью, она обращала свои чувства в безумный оргазм.
