В конце концов, он ничего плохого мне не сделал. Но если я не убью его, то на спусковой крючок нажмет он. Однако мы не могли ждать, когда все трое сложат оружие. Выбор был только один. Нужно попытаться взять их в плен.
Но, черт побери, как сказать по-русски «руки вверх»? «Sdrasdwidje»? Или «Rucki werch»? Как будет правильно? Я пытался вспомнить, но мне это никак не удавалось. Я выбрал первый вариант. Когда трое русских солдат подняли автоматы, двое из них резко отскочили в стороны. В следующую секунду я гаркнул во все горло: «Sdrasdwidje!»
Три вражеских солдата тут же застыли на месте, как будто громом сраженные. Секунды казались мне вечностью. Слава богу, они ничего не сделали. Мне хотелось снова крикнуть «Sdrasdwidje», но от волнения с моих губ почему-то сорвалось лишь какое-то жалкое шипение.
Неожиданно лицо стоявшего передо мной русского, в глаза которого я напряженно вглядывался, расплылось в широкой улыбке. Он сорвал с головы каску и изящным движением, как средневековый кавалер, поклонился. Он тоже не сводил с меня глаз.
«Sdrasd Pan!» («Здравствуй, пан!») – ответил русский. И только тут до меня дошло, что вместо того, чтобы потребовать от него поднять руки вверх, я поприветствовал его.
Там мы познакомились, я и Василь. Прошло совсем немного времени, и вот мы с ним уже курим одну на двоих сигарету. Каждый из трех пленных мог самую малость говорить по-немецки, и вскоре они поведали нам истории своей жизни. Василь вырос в лесах Русского Севера, далеко на востоке. Там он стал «специалистом», как он с гордостью назвал себя, на заводе, выпускавшем тракторы, в городе по ту сторону Уральских гор[158]. Даже сегодня я не хочу называть его точный адрес или фамилию. Вы сами догадаетесь почему.
Лишь на третий день нашим машинам удалось переправиться на тот берег Днепра. Русские взорвали все мосты, и нашим саперам пришлось возводить мосты временные, причем в весьма скверных условиях, часто под артиллерийским огнем противника. Тем временем мы были предоставлены сами себе. К счастью, мы смогли выбраться из леса и пришли в небольшую деревеньку с немногочисленными крестьянскими избами.
Сначала мы не получали никаких пайков. Питаться приходилось подножным кормом. Василь оказался великим специалистом по поиску съестного. Он обеспечивал нас картофелем, морковью и всем прочим съестным, что только попадало ему под руку. Он стал готовить еду для всех нас. Он не обращал внимания на войну и всяческие смертоносные «фейерверки».
За то короткое время, что мы были вместе, я научился уважать и полюбил этого скромного человека, глаза которого лучились радостью, когда я возвращался с боевых операций. Через три дня наконец прибыли наши долгожданные танки. Пленных нужно было отправить на сборный пункт, включая и Василя, с которым я очень не хотел расставаться. Но что он будет делать вместе с нами на передовой?
Перед тем как отправиться дальше, я зашел в бедную крестьянскую избу, в которой Василь обычно готовил еду. Я действительно не знаю, почему решил заглянуть туда. Сначала мне показалось, будто я увидел призрак. Мой военнопленный, который, как я думал, находится в глубоком тылу, примерно в 50 километрах отсюда, шагнул из темного угла и сказал: «Я остаюсь с тобой, начальник… я тебе нужен».
Василь умоляюще смотрел на меня. Сначала я подумал, что он лишился рассудка, и лишь потом понял, что он говорит абсолютно серьезно. Командир моей роты разрешил Василю поехать с нами, оставив его в качестве обслуги полевой кухни, после того как я аттестовал его самым благоприятным образом.
Мы двигались все дальше и дальше на восток, в глубь России. Василь оказался удивительно полезным. Он ремонтировал и обслуживал машины нашей полевой кухни. Позднее он сел за руль грузовика, в котором развозилась еда. Василь был мастером на все руки и не раз помогал хоронить наших погибших боевых товарищей. Вскоре он стал неотъемлемой частью нашей роты. Я никогда не видел, чтобы он был чем-то недоволен. Он приберегал для меня сигареты, я в ответ выдавал ему мою порцию шнапса, которую он всегда принимал с видимым удовольствием.
Василь много рассказывал мне о России, о ее истории, языке, обычаях, людях. Но никогда не заводил речь о коммунизме или войне. Когда я в первый и последний раз спросил его о том, что думает о войне, Василь коротко и вполне по существу ответил: «Разве Гитлер спрашивал тебя, хочешь ли ты убивать русских… Сталин не спрашивал меня, хочу ли я убивать немцев. Мы с тобой друзья, начальник, зачем тогда спрашивать о войне?» Да, он всегда называл меня начальником, так было до тех пор, пока он оставался с нами. Это, наверно, было вызвано тем, что он стал именно моим личным военнопленным.
