Страх и желание нормальны и полезны для нашего здорового и безопасного функционирования в этом мире. Страх помогает избегать того, что может нам навредить, или бороться с этим. Желание делает нас живыми и позволяет достигать того, что нам нужно. И то и другое раскрывает нас самим себе. Страх и желание не подлежат полному уничтожению, потому что тогда также будет утрачена и их противоположность, отсутствие эго. Страх и желание — это подстегивающий нас вызов интегративным силам, но если мы попадаемся в их ловушку или становимся ими одержимыми, то они лишают нас шансов на духовный прогресс. Если же мы позволяем страху и желанию циклически протекать через нас, не задерживаясь и не останавливая нас, на место внутреннего дуализма приходит единство. Тогда неудовлетворенность открывается для завершенности, а неполноценность — для силы, помогающей нам справляться с трудностями. Эти завершенность и сила — подземные источники, скрытые под неудовлетворенностью и неполноценностью.
Подружившись с тенью эго, мы легче удерживаем в себе обычные человеческие страхи и желания, не застревая в них, не позволяя им управлять нами и не привязываясь к ним. В Средние века препятствия на пути к духовному росту описывали перечнем из семи смертных грехов (семи проявлений человеческого эго, застрявшего в страхе и желании). И это совершенно правомерно, ведь они действительно блокируют достижение и высвобождение безусловной любви, универсальной мудрости и силы исцеления. Вот вам подсказка, как отличить порок от добродетели: первый ведет к лихорадке эго, а вторая — к тихим водам, к безмятежности творения души. Дуализм, четко отделяющий добро от зла, можно переосмыслить; мы можем рассматривать зло как самое это разделение, а добро — как примиряющее единство. Семь смертных грехов — это не что иное, как проявления обособленности и разобщенности: гордыня, зависть, жадность и т. д. А добродетели — это проявления единства: смирение, любящая доброта, справедливость и тому подобное. Видеть Бога и все сущее как нечто отдельное — следствие отождествления себя с чем-то. Этим-то и опасна привязанность.
Для Будды мир не был «плохим» или «злым», он был недостаточным. Он предлагал просто «быть здесь и сейчас». Это майндфулнес, внимание к моменту без самообманывающих, отвлекающих элементов эго: страха, желания, суждения, привязанности к результату и нарциссизма. Это приверженность к подлинной реальности, а не к вымышленным возможностям переделать прошлое или запланировать контроль над будущим — возможностям, которые представляют нам страх и желание.
Путь моральной добродетели и сбалансированности нам указывает буддийская тантра: это не бегство
До тех пор, пока мы видим себя отдельными от Вселенной, мы остаемся во власти желания. При этом все будет выглядеть как нечто реальное и постижимое, а не как продукт наших дуалистических привычек мышления. Буддийское тантрическое решение этой проблемы простое: пребывай в желании, не отрицая его. В такой позиции мы избавляемся от чувства отдельной самости, отказываясь от эго и входя в пустоту безусловной реальности, то есть в жизнь, не обусловленную привязанностью и желанием, «под пустыми осенними небесами». Такой пустотой пробуждается сострадательность всадника просветления. Она его не останавливает, ему очень нравится в нее скакать. «Как близко величие к нашему праху», — говорит Эмерсон. Есть в смирении, свободе от высокомерия эго и в просторе, свободе от его фундаментальности что-то, что привлекает к нам благодать просветления. Освобождаясь от эго, мы пропускаем через себя свет. (В сущности, увидев, сколь многие из наших мыслей иллюзорны и сколь мало различий действительно существуют, нам остается только рассмеяться.)
Обратите внимание на поразительное сходство между цитатой-эпиграфом из Ван Чанлина и следующим отрывком из «Книги Иова», в котором тоже говорится о той же сострадательности: «…чтобы шел дождь на землю безлюдную, на пустыню, где нет человека, чтобы насыщать пустыню и степь и возбуждать травные зародыши к возрастанию» (Иов. 38:26–27).
