В 1996 году я побывал у Стены Плача в Иерусалиме. Вместе со множеством других скорбящих я приник к Стене и рассказывал Господу о горестях собственной жизни, жизни родных и друзей. И ничего особенно не почувствовал. Я уже собирался уходить, когда заметил слева от себя любопытный дверной проем и осторожно вошел в странную большую комнату, похожую на пещеру. Помещение было узким, но довольно длинным. Там было много мужчин в черных пальто и шляпах, некоторые держали в руках книги. Вдоль стен тоже стояли книги. Я помню еще что-то вроде стеклянной тарелки в полу, возможно, она была для того, чтобы молиться снизу. Вся атмосфера казалась какой-то нереальной в том смысле, что я не мог ни определить, что это за место (синагога? библиотека?), ни понять, взаправду ли все это и что именно делают эти люди. Однако мне было ясно, что мужчины, покачивавшие головами и гортанно повторявшие молитвы, участвовали в каком-то религиозном ритуале.
И вдруг откуда ни возьмись мне в голову пришла мысль: «Насколько же безвреден иудаизм, а Гитлер все равно хотел его уничтожить». Дальше произошло нечто, чего мне, наверное, полностью никогда не понять и не объяснить. Я ощутил страшный приступ горя, такой, какого не чувствовал прежде ни разу в жизни. Сев на ближайший ко мне стул, я расплакался; я рыдал и даже бился в конвульсиях. Я знал, что бессилен остановить это, и мне пришлось просто позволить всему идти, как оно шло. Странно, но я не чувствовал при этом мучительной грусти; я чувствовал себя
Из меня вытекло столько слез, что я видел, как слезинки падают на землю у моих ног. Мужчины проходили мимо и смотрели на меня, но никто меня не беспокоил и не пытался утешить. Они восприняли мою реакцию совершенно спокойно; они явно много раз видели подобное раньше. Рядом со мной сидел старик, который раздавал (или продавал?) проходившим мимо какую-то зеленую траву, похожую на базилик. Почему-то я воспринял его присутствие как некую защиту. Все это продолжалось довольно долго. Потом я встал и вышел, охваченный благоговением, медленно и смиренно. Я чувствовал себя омытым или каким-то обновленным. Я никогда не пытался разобрать и понять тот свой опыт, чтобы не запятнать его чистоту. Я хочу, чтобы он оставался для меня загадкой до тех пор, пока в свое время не откроется мне сам, спонтанно.
Я не еврей, но мой дед был сиротой, и наши семейные предания позволяют предположить, что он мог быть наполовину евреем. Это никогда не производило на меня особенного впечатления. И все же я всегда был необычно и загадочно чувствителен к проблеме холокоста, крайне резко реагировал на ее детали, о которых всегда старался разузнать и одновременно в ужасе отстранялся от них. Например, однажды вечером я смотрел по телевизору фильм «Нюрнбергский процесс». В одном эпизоде увидел еврейских детей, выстроившихся в шеренгу в концлагере; малыши показывали серийные номера на своих худеньких ручках, очевидно по приказу коменданта, остававшегося за кадром. На одной из девочек было пальто, совсем такое же, как у Кэти, лучшей подружки моего детства в 1940-х годах. И я вдруг, неожиданно для себя, разрыдался. Грусть нахлынула ниоткуда и охватила все мое тело с такой силой, что я свалился с дивана на пол. Мне было больно.
Этим и многими другими способами моя тень говорила со мной не только о холокосте, но и о Вьетнаме, главном источнике боли и протестов моей юности. (Судя по всему, такие личные «источники» сильно влияют на то, как мы раскручиваем свою судьбу, чтобы вернуться в итоге к Источнику с большой буквы.) Приезжая в Мемориал ветеранов Вьетнама в Вашингтоне и стоя у длиннющей стены с именами погибших на той войне, я чувствую такой же приступ скорби, как и в той иерусалимской пещере. И это не прекращается — при столкновении с обоими катаклизмами коллективной тени это случается со мной снова и снова. И я, в сущности, рад столь проникновенному соприкосновению своей жизни с тревожным и незавершенным мраком мира и искренне надеюсь, что эта книга внесет свой вклад в усиление его безмятежности и спокойствия.
(Где-то через неделю после того, как я описал приведенный выше случай с фильмом о Нюрнберге, я, проснувшись утром и думая о фразе «нахлынула ниоткуда», вспомнил стихотворение Ван Чанлина: «Всадник просветления появляется из ниоткуда и скачет в никуда пустоты, но движется он в сторону рассвета».)
