Возможно, если бы Джакомо повёл себя по-другому – стал бы проклинать Марьюшку, издеваться над ней и вымещать своё рабское положение, Моргауз обошёлся бы с ним совершенно по-другому. Но итальянец не собирался отказываться от своей любви, и это определило его судьбу. По приказу барина, Джакомо примерно наказали на глазах у возлюбленной, а потом отвезли на дальний хутор, фактически заточив в темницу. Возможно, Иван и продолжил бы свои издевательства, если бы не приближавшаяся свадьба с юной Соломонидой Авксентьевной Брищ-Задунайской. Иван Готлибович умел хоронить концы, и подмоченная репутация ему вовсе была не нужна. Но одно дело творить бесчинства в окружении своих крепостных, которые в глазах закона вовсе не являются свидетелями, и совсем другое - если в качестве свидетеля сможет выступить свободнорожденный… Поэтому Джакомо был надёжно заперт на дальнем хуторе, Марьюшку Иван заставил молчать, угрожая его жизни и жизни Дарьи, к тому же беременная женщина была слишком слаба, часто падала в обмороки, что мешало, к сожалению мерзавца, качественно над ней издеваться. Так что подготовка к свадьбе на время приостановила развитие этой непростой истории.
Прошло несколько месяцев. Свадьба была великолепна, молодая жена блистала, словно ангел небесный в роскошнейших кружевах и бриллиантах, вызывая всеобщее восхищение и зависть. Нет, Соломонида Авксентьевна не была идеальной красавицей, но она была вполне мила и симпатична, а уж в день свадьбы любая девушка выглядит королевой.
Пышная свадьба отгремела, молодые водворились в поместье, и Моргауз не нашёл ничего лучшего, чем приставить в горничные к молодой жене немного оправившуюся Марьюшку – ему казалось, что это очень остроумно – его «сестра» и бывшая любовница играет роль прислуги при законной жене.
Надо сказать, что юная супруга Ивана была весьма неглупой барышней, и она очень быстро поняла, что в поместье творится что-то неладное, однако застращанная барином дворня молчала вмёртвую. К тому же при жене Иван был вынужден смирять свой злобный нрав – за обиду любимой дочери отставной бригадный генерал вполне мог разобраться с зятьком по-свойски. К тому же Иван начал испытывать в постели проблемы совершенно определенного свойства, мешавшие зачать наследника. Не помогал даже тогдашний аналог виагры – шпанская мушка. Неизвестно, как, но Иван понял, что единственное, что помогает ему пару ночей держаться достойно в постели – это причинение боли кому-либо. Пытать дворню и издеваться над Марьюшкой в поместье он остерегался – Соломонида бы такого не потерпела. Отставной генерал Брищ-Задунайский, даже служа в армии, стремился избегать телесных наказаний в отношении нижних чинов, что для тогдашней военной элиты было, прямо скажем, редким исключением, и подобное же отношение он привил дочери.
С тех пор не менее раза в неделю Моргауз посещал отдалённый хутор в сопровождении одного из своих доверенных слуг – того самого, что часто исполнял в поместье роль палача для провинившихся. Что уж он проделывал там с несчастным пленником – история умалчивает, но приезжал он с хутора неизменно довольный, свежий и отдохнувший.
Итогом этого было то, что вскоре молодая барыня почувствовала себя в тягости. За это время она очень привязалась к Марьюшке – не будучи дурной от природы, Соломонида понимала, что её горничная глубоко несчастна и сочувствовала ей, не давая в обиду мужу. Однако Марьюшка догадывалась, зачем барин ездит на дальний хутор, и как она мучилась и страдала – известно только одному Богу. Такие переживания не могли не сказаться на её собственной беременности, и роды начались намного раньше срока. Промучившись ночь напролёт, Марьюшка родила крошечного, слабенького и едва живого мальчика, который даже не кричал, а лишь разевал маленький розовый ротик и слабо попискивал, как котёнок. Барыня, от души сочувствовавшая своей горничной, поняла, что та очень плоха после родов и не проживёт долго, и послала за священником – соборовать роженицу и крестить новорожденного – слишком уж слабым выглядел малютка.
На смертном одре только и успела Марьюшка шепнуть несколько французских слов барыне, прося позаботиться о сыне, и умолить мужа отпустить Джакомо. Потом она хоть и пребывала в сознании, но говорить не могла, лишь смотрела умоляющими глазами то на барыню, то на лежащего рядом крошечного сына, пока священник соборовал её. А потом закрыла глаза и просто, тихо, без мучений умерла. Несчастной жертве чужой жестокости едва-едва исполнилось двадцать лет…
