Умирать Санёк не хотел. Конечно, если бы знать наверняка, что, умерев тут, он очнётся там, в своём родном мире, в своём собственном теле. Тогда бы он, возможно, решился… Но вдруг обратной дороги нет? Вдруг потом не будет ничего? Или будет перерождение, вселение в место ещё более злое и дикое? Да, там, в прошлой жизни, он был уже почти стариком. Но без каких-то особенно тяжелых хронических болезней. С кое-как оплачиваемой работой преподавателя истории в универе, и с каким-никаким приработком из заказов от приятелей реконструкторов на разные средневековые поделки… Однако, если сравнивать ту, прошлую жизнь, с нынешней, то в бытовом плане там, на Земле, он жил лучше, чем здесь живёт любой местный король.
Честно говоря, пока он не встретил Лин, его жизнь здесь вообще не имела никакого смысла кроме элементарного выживания. Сообразить что здесь к чему, согреться, поесть, найти более-менее приемлемое занятие, собственными силами, наконец, обеспечить себе хоть какой-то скромный комфорт и достаток. Через три месяца мытарств он, вроде, неплохо устроился. У него появился свой, собственный угол, и свой кусок хлеба. Появилось понимание того, как работает местная жизнь. За что и как платить, кому кланяться, что как называется из окружающих предметов.
А начиналось всё с того, что первую неделю Санёк лежал, как парализованный, на полу в душной мазанке. Новое тело, в которое попал его разум, сперва не хотело слушаться. Подчинялось с сопротивлением, с трудом. Ему заново приходилось учиться двигать руками, вставать, ходить, говорить. Это жутко бесило. Бесила полная зависимость от этих оборванцев, которые упорно считали его своим сыном, заболевшим, но выжившим после того, как его ударила молния.
Ожог на животе, чуть ниже солнечного сплетения, похоже, и правда был от молнии. И тунику, выходит, молнией прожгло. На третий день своего пребывания в мазанке, когда у него впервые получилось сесть, облокотившись спиной на стену, он заглянул в кадку, которую ему принесли, чтобы умыться. Так он понял, почему эти старики считают его своим сыном, а эти чумазые девчонки — своим братом. Из кадки на него смотрело чужое лицо. Мальчишка лет шестнадцати, похожий на какого-то сирийца, турка или грека. И сходство этого лица с лицами окружавших его «родных» было совершенно очевидным.
Он долго не мог внутренне с этим смириться. Чувствовал себя кукушонком, которого сунули в чужое гнездо. Эти люди заботились о нём, делились с ним последним куском, буквально, ставили его на ноги, учили ходить, говорить, а он… Он был не их сыном. Как им об этом сказать? Как самому с этим смириться? Они, думая, что помогают ему оправиться после болезни, научили его своему языку и самым простым бытовым навыкам этого мира. А что он мог дать им взамен? «Обрадовать», что их настоящий сын исчез, а вместо него они возятся с совершенно чужим для них человеком, который вовсе не собирается всю оставшуюся жизнь горбатиться на их наследственном крестьянском наделе - небольшом винограднике, не собирается брать в жены соседскую крестьянскую девицу, с которой, оказывается, давно обручён, не собирается как все платить королю поземельный налог, выполнять отработки местному синору, и плодить, на радость деревенской родне, таких же как он смуглых и оборванных чертенят.
Конечно, Санёк был по-своему благодарен этим людям за то, что они выходили его. Порой он даже думал, что всё это — его немота и неподвижность первых дней - было к лучшему. Что бы он наговорил и наделал в новом мире, совершенно не зная и не понимая его? Вляпался бы в какую нибудь беду. Как иноязычный и неадекватно ведущий себя чужак без рода и племени он, наверняка, был бы бит, ограблен, обращён в рабы, а то и убит в первые же дни своего пребывания в новом мире… Теперь другое дело. Теперь он понимает, кому тут молятся, что говорят и какие движения совершают в каждый момент жизни. Его приняли как своего и научили всему, чему могли научить. Даже тому, чему он учиться вовсе не хотел. Через месяц после своего вселения в тело шестнадцатилетнего мальчишки Жануария Плуэнта, он на чистоту поговорил с Жаком — своим отцом, точнее, физическим отцом своего тела. Потом он ушел из «родной» деревни, чувствуя себя совершеннейшим подлецом, лишившим стариков единственной надежды на сына, на то, что их любимый Жан просто до сих пор болен на голову, но скоро поправится, и станет таким, как прежде. - Послушным сыном, надёжным работником, с детства освоившим все тонкости крестьянской жизни. Однако, не уйти он не мог. Не мог он навсегда замуровать себя в узком мирке патриархальной деревни потомственных виноградарей, в котором ему, как только он разобрался, как и чем они там живут, стало скучно и тошно.