– Я уже вам рассказывала. Его направили в штрафбат. Когда Красная армия прогнала немцев из Советского Союза, он был в этом батальоне. Очевидно, он попал в лагерь военнопленных, в этот Кольдиц.
– Хотите, чтобы я рассказал вам все, что Марки сказал Кларк?
– Да. – Татьяна всхлипнула. – Что случилось с освобожденными людьми?
– Всех, кроме советских, отправили домой. Марки рассказал Кларк, что в утро после освобождения, семнадцатого апреля, в Кольдиц вошли представители Советов с охраной и увезли с собой горстку советских офицеров, включая того мужчину.
– Куда увезли?
– Марки не знал. Он сказал Линде Кларк, что вернулся в Соединенные Штаты летом и позвонил только из любопытства. В октябре ему позвонили в Айову из консульства и сообщили, что действительно Александр Баррингтон родился в Соединенных Штатах, но жил в Советском Союзе с тысяча девятьсот тридцатого года. Его мать сказала мне, что через три дня после этого Марки покончил с собой.
Татьяна пыталась совладать со своим голосом.
– Какое же это освобождение? – наконец сказала она. – Американцы пришли освободить Кольдиц. Почему советских военных тоже не освободили? Почему он был там днем позже?
Сэм ничего не ответил. Татьяна подняла глаза и вытерла свое лицо:
– Сэм?..
– Что?
– Я считала, что задаю риторический вопрос, но по вашему тяжелому молчанию понимаю, что на этот вопрос есть ответ. – (Он молчал.) – Сэм!
– Чего вы добиваетесь? – Он вздохнул. – Знаете, я не могу подтвердить или опровергнуть это, но в Государственном департаменте, как и в Министерстве обороны, возник слух о том, что американским освободителям было приказано задержать на месте советских офицеров или беженцев до прихода Красной армии.
– Зачем?
– Я не знаю зачем.
– Откуда пришел этот приказ?
– От высоких чинов.
– Насколько высоких?
Несколько долгих секунд Сэм молчал.
– Выше не бывает, – наконец сказал он.
В тот вечер Татьяна, придя домой, сказала:
– Викки, нам предстоит небольшое путешествие.
Викки повалилась на диван:
– Нет, господи, нет! Пожалуйста! Каждый раз, как ты произносишь «небольшое путешествие», это означает куда-то невероятно далеко. Куда на этот раз?
– Айова. Бедный Эдвард. Боюсь, придется отменить наши планы.
– Айова? Нет! Я отказываюсь. Поезжай сама. Я не поеду. Энтони тоже не поедет. Мы отказываемся. Слышишь?
Глядя в окно поезда, Викки говорила Энтони:
– Посмотри, как здесь красиво. Как много полей. Энтони, что, по-твоему, растет на этих полях?
– Пшеница, – ответил он. – Кукуруза.
Викки бросила взгляд на Татьяну, делавшую вид, что погружена в книгу.
– Энтони, а откуда ты это знаешь?
– Так их называет мама. Пшеничные поля. Кукурузные поля.
– О-о-о!
Татьяна улыбнулась.
Городок Де-Мойн вырос среди этих полей. В январе в Айове было зверски холодно. Викки сказала, что не ожидала этого.
– Почему я думала, что здесь тепло? Часто слышишь о пыльных бурях. Откуда возьмется пыльная буря при низкой температуре?
– Викки, зимой пыльных бурь не бывает, – сказала Татьяна, застегивая пальто. – Пошли, мы возьмем такси.
– Ох уж эти твои такси! Эта женщина ожидает нас?
– Я ей писала.
– Она ответила?
– Не совсем.
– Не совсем? Тут разве может быть середина? Написала она тебе или нет?
– Я знаю, что собиралась, но мы так быстро приехали к ней, что она просто не успела.
– Понятно. Значит, мы ворвемся без приглашения к вдове фермера, которая только что потеряла сына?
Небольшой фермерский дом Марки стоял на окраине Де-Мойна. Расположенная поблизости силосная башня была заметена сугробами и загорожена деревьями. Казалось, ее уже давно не используют. Дверь им открыла хрупкая бледная женщина, которая тем не менее улыбнулась и сказала:
– Татьяна? Входите. Я вас ждала. Я Мэри Марки. Это ваш сын? Энтони, пойдем со мной. – Она взяла его за руку. – Я только что испекла кукурузные маффины, можешь помочь мне накрыть на стол. Ты любишь кукурузные маффины?
Викки и Татьяна пошли следом за ними на кухню, и Викки шепнула:
– Как тебе это удается?
– Что удается?
– Быть приглашенной в незнакомый дом, словно тебя всю жизнь здесь знают?
Кухня была опрятная, простая и старая. Они сели за деревянный кухонный стол, их угощали кофе и кукурузными маффинами. Потом Викки вывела Энтони на заснеженный двор.
– Татьяна, я хочу вам помочь, – взяв свою кружку кофе, сказала Мэри. – Когда вы написали, я пыталась вспомнить, что говорил мне мой мальчик. Понимаете, я не видела его три года, а он, вернувшись, стал таким замкнутым. Замкнутым со мной, со своими старыми друзьями, с миром. Девушка, с которой он встречался в школе, вышла замуж за другого. Кто в молодости станет ждать так долго? Вот Пол и сидел здесь один, а иногда ездил в местный бар. Он поговаривал об открытии новой фермы, но после того как его отец умер, это казалось маловероятным. – Она помолчала; Татьяна ждала. – И он казался таким отстраненным. А потом просто убил себя. Слишком много здесь оружия. Я до сих пор не оправилась от этого, и многое из того, что он говорил, вылетело у меня из головы.
– Понимаю. И очень вам сочувствую. Мне пригодится все, что вы вспомните.
