По дороге в Берлин им пришлось проходить через ряд советских КПП. Через каждые пять миль их останавливал очередной военный пост на дороге. Татьяна воспринимала их не как КПП, а как засады. Каждый раз, как они заглядывали в ее американский паспорт, у нее начинало сильно колотиться сердце. Что, если один из них был предупрежден об имени Джейн Баррингтон?
Когда они отъезжали от очередного КПП, Мартин спросил:
– Почему вы называете себя Таня, если по паспорту вы Джейн Баррингтон? – Он помолчал. – Скорее, почему вы называете себя Джейн Баррингтон, если вас зовут Таня?
– Мартин! Не будь таким тупицей! – воскликнула Пенни. – Разве ты ничего не знаешь? Таня сбежала из Советского Союза. Она хотела иметь американское имя. Верно, Таня?
– Что-то в этом роде.
– Тогда зачем вам возвращаться на территорию, оккупированную Советами, если вы сбежали из Советского Союза?
– О-о, это хороший вопрос, Мартин, – сказала Пенни. – Зачем, Таня?
– Я еду туда, где нужна больше всего, – с расстановкой произнесла Татьяна. – Не туда, где удобно.
В каждом втором КПП солдаты осматривали джип. Но поскольку кузов джипа был набит до отказа, все солдаты открывали двери, но вновь их закрывали. Они ничего не знали о потайном отделении и не искали его, как и не досматривали личные вещи. Узнай Мартин, сколько морфия провозит Татьяна в сумке медсестры, то пришел бы в ярость.
– Где же этот Берлин? – спросила Татьяна.
– Ты в нем, – ответила Пенни.
Татьяна оглядела длинные ряды домов:
– Это не Берлин.
– Берлин. Чего ты ожидала?
– Увидеть большие здания. Рейхстаг. Бранденбургские ворота.
– Что такое, по-вашему, воздушные бомбардировки? – важно спросил Мартин. – Рейхстага больше нет. Нет больших зданий.
Они въехали в центр города.
Татьяна показала куда-то:
– Вижу, что Бранденбургские ворота стоят по-прежнему.
Мартин молчал.
Берлин.
Послевоенный Берлин.
Татьяна не знала, чего ожидать, но, живя в Ленинграде во время блокады, она готовилась к худшему. И все же была поражена масштабом разрушений. Берлин перестал быть городом, это были руины библейского опустошения. Большинство зданий старого Берлина превратились в каменные обломки, и жители существовали в тени этих руин, их дети играли среди обломков бетона. Выстиранные вещи они вешали между искореженными металлическими столбами. Люди ставили палатки рядом со своим бывшим жильем, разводили костры в ямах, готовя на них какую-то еду. Это был американский сектор.
Парк Тиргартен, знаменитое место в Берлине, стал прибежищем для тысяч берлинских беженцев. Река Шпрее была загрязнена цементной пылью, стеклом, серой, нитратом натрия, принесенными в результате бомбежек, сровнявших с землей центральную часть города.
Пенни была права. Берлин, в отличие от Нью-Йорка, не был зажат на острове неким подобием сигаретной пачки, не был похож на Ленинград, напоминающий четкое чернильное пятно, ограниченное заливом. Берлин расползался по всем направлениям, ощетинившись разрушенными зданиями.
Неудивительно, что сектора так трудно контролировать, подумала Татьяна. Были сотни входов и лишь один выход. Татьяна удивлялась, каким образом Советам удавалось не дать всем немцам сбежать в американский, французский и английский секторы.
– Я говорил вам, это потому, что все немцы в тюрьме, – объяснил Мартин.
– Все немцы?
– Остальные мертвы.
Они встретились с американским военным губернатором Берлина, пожилым бригадным генералом Марком Бишопом из Вашингтон-Хайтс в Манхэттене. Он кормил их, живо интересовался новостями с родины и разрешил Татьяне отправить телеграмму Викки и Энтони (У МЕНЯ ВСЕ ХОРОШО. СКУЧАЮ. ЛЮБЛЮ) и другую – Сэму Гулотте (В БЕРЛИНЕ. ЕСТЬ НОВОСТИ? ПОМОЩЬ?), а также определил их на ночь в хостел. Здание было сильно повреждено, но обитаемо. Внутренние стены частично обрушились, и стекла выбиты. Однако медицинский и военный персонал использовал здание для ночлега, как Татьяна, Пенни и Мартин. У Татьяны и Пенни была отдельная комната. Стоял июнь, было ветрено и прохладно, и входившие люди создавали постоянный шум. Татьяна чутко спала, положив руку на пистолет.
«Александр, защитник безутешных! Александр, защитник невинных, непобедимых, невидимых, непокорных, защитник воина, борца, командира, защитник воды, огня и небес, защитник моей души, пусть Всемогущий явит свою доброту и отнесет меня к тебе, моему солдату танков и траншей, дыма и печали, Александру, защитнику моего счастья и желания, к тебе, где бы ты ни был, – я ищу тебя. Прошу тебя во имя Господа, будь на этой земле, защитник моего сердца!»
На следующее утро в административном офисе Бишопа ее ожидала телеграмма от Сэма.
ВЫ НЕВОЗМОЖНЫ. ДЖОН РАВЕНСТОК. КОНСУЛЬСТВО. ОН ПОМОЖЕТ.
Викки тоже телеграфировала:
ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. У НАС НЕТ ХЛЕБА.
Сам Марк Бишоп, стремясь направить Красный Крест в советскую зону оккупации, провез всех троих через Бранденбургские ворота на встречу с генерал-лейтенантом Берлинского гарнизона, являвшимся также военным комендантом Берлина.
– Он не говорит по-английски. Кто-нибудь из вас говорит по-русски или надо пригласить переводчика? – спросил Бишоп.
Мартин кивнул на Татьяну:
