Теперь, три дня спустя, окровавленный и измученный, он в полудреме грезил о солнце и прохладной воде, в которой так хотелось поплавать. Ему снилось, что он чистый, что его не мучает жажда. Ему снилось лето. В камере было так темно. Он грезил о том, чтобы найти уголок гармонии в бесконечном хаосе его жизни. Он грезил о…
Сквозь решетку он услышал голоса, потом в двери повернулся ключ и она открылась. Прищурившись, Александр увидел входящего Каролича. Этот Каролич! Как ему нравилось издеваться над неудачей Александра. Они обменялись обычной руганью, и потом на пороге возник силуэт невысокой медсестры. На миг, один краткий миг, как продолжение сна, силуэт медсестры показался ему таким знакомым… но было плохо видно, к тому же разве не являлась она ему часто в виде галлюцинаций? Он не мог толком отделить себя от бреда о ней.
Но тут она охнула, и он услышал ее голос, и, хотя волосы были другие, голос мог принадлежать только ей, и Александр отчетливо его слышал. Он попытался разглядеть ее лицо, вытягивал шею, пытался сесть, отодвинуться от стены, но все было тщетно. Она сделала шаг вперед. Господи, совсем как Татьяна! Он затряс головой, думая, что опять бредит. Каждую ночь, каждый день его преследовало ее видение в лесу, когда на ней был купальник в горошек. Он поднял руки, насколько позволяли цепи, поднял в мольбе: «видение, успокой меня на этот раз, не мучай меня снова».
Александр затряс головой и моргнул, потом снова моргнул. «Я воображаю ее, – подумал он. – Я так долго воображал, как она выглядит, как говорит. Она призрак, как отец, как мать. Я моргну, и она тоже исчезнет, как всегда». Он моргал и моргал. Старался смахнуть длинную тень жизни без нее, а она стояла перед ним, и ее глаза сияли, и губы были яркими.
А потом он услышал, как Каролич что-то говорит ей, и тогда Александр понял, что подонок Каролич не может грезить наяву.
Они без слов впились глазами друг в друга, и в их глазах читались минуты и часы, месяцы и годы, дрейф континентов и деление океанов. В их глазах читалась мука и огромное сожаление.
На их потрясенные лица легла печать скорби.
Она споткнулась о ступеньку и чуть не упала. Опустившись на колени рядом с ним, она сделала то, что считала уже невозможным в своей жизни.
Татьяна прикоснулась к Александру.
На его лице и волосах запеклась кровь, и он был в кандалах. Взглянув на нее, он не проронил ни слова.
– Медсестра Баррингтон, мы не со всеми так обращаемся, но этот неисправим и не поддается перевоспитанию.
– Лейтенант Каролич… – прохрипела она и уже тише повторила: – Лейтенант… – Татьяна сильно дрожала и боялась, что Каролич заметит это, но он ничего не заметил, так как в камере стоял полумрак, свет шел только из коридора. – Кажется, я оставила сумку в шестой камере. Принесите ее, пожалуйста.
Как только он вышел, Татьяна едва слышно прошептала:
– Шура…
Александр застонал. Татьяна дотронулась до его дрожащей руки, придвинулась ближе и положила обе ладони на лицо Александра. В этот момент вернулся Каролич.
– Ну как он? – спросил Каролич. – Вот ваша сумка. У вас здесь несколько тюбиков зубной пасты. Зачем вам носить с собой зубную пасту?
– Это не зубная паста, – с трудом заставив себя убрать руки, сказала она. – Это морфий. – Сможет ли она говорить нормально, сидя так близко к Александру? – Что с ним произошло? – спросила она, дотрагиваясь до груди Александра, под ее ладонями билось его сердце. – У него на голове необработанная рана. Нам понадобится вода, мыло и бритва. Я промою рану и перевяжу, но сначала надо его напоить. Дайте мне мою фляжку, пожалуйста.
Александр продолжал неподвижно лежать у стены, не сводя глаз с Татьяны, избегавшей его взгляда. Она поднесла фляжку к его губам. Запрокинув голову, он стал пить. У нее тряслись руки, и она выронила фляжку.
Лейтенант заметил это.
– Вы в порядке? – спросил он. – Не слишком ли травмирующее зрелище для вас? Похоже, вы не приспособлены для подобной работы. Вы кажетесь такой… хрупкой.
Не ответив ему, Татьяна попросила:
– Лейтенант, не могли бы вы принести большое ведро воды, желательно теплой, для раны на голове, мыло, шампунь и одну из аптечек из джипа?
– Да, но выйдите из камеры. Вам нельзя оставаться одной с заключенным. Вспомните, что с вами случилось вчера. Это небезопасно.
– Он в наручниках. Все будет нормально. Идите, но поторопитесь. У нас еще много дел.
Едва Каролич вышел, как Татьяна прижалась лбом к голове Александра.
– Господи, не может быть! – прошептала она по-русски. – Это не можешь быть ты!
Она почувствовала, как он задрожал. Татьяна склонилась над ним. Глаза Александра были закрыты.
Оба замерли, не двигаясь и не разговаривая.
Она застонала. Слов не было, хотя в душе она рыдала, и кричала, и сетовала на жестокую судьбу, и печалилась, но в своей печали злилась и чувствовала себя такой потерянной. И вот она прижималась лицом к его окровавленной темной голове не в силах произнести ни слова. Стоны, да. Жалкие крики, да. Не молчание, но и не реальные слова.
Стоя на коленях рядом с ним, чуть шевеля губами, Татьяна прошептала:
