Он летал над Северным проливом и бомбил танкеры, доставляющие продовольствие и оружие в Северное море. Его самолет сбили, и он упал в воду. На пути в США ему ампутировали обе ноги, реабилитация занимала много времени, и его не могли отправить домой. Он сказал Тане, что на самом деле не хочет возвращаться домой.
– Будь у меня ноги, американцы отправили бы меня на работу для нужд фронта, так ведь? Как и других наших парней.
– Тебя могут послать куда угодно. Можешь сидя доить коров.
– Что мне хотелось бы, – с улыбкой сказал он, – чтобы за меня вышла симпатичная американская девушка и мне не пришлось бы возвращаться.
Татьяна улыбнулась в ответ:
– Можешь попросить другую медсестру. Я не американка.
– Это не важно, – возразил он, продолжая с интересом пялиться на нее.
– Думаешь, это понравится твоей жене? Если ты женишься?
– Мы ей не скажем, – ухмыльнулся он.
Она немного рассказала ему о себе. Оказалось, Татьяне намного легче было говорить с немецкими и итальянскими солдатами о своей жизни до Америки, чем с Викки или Эдвардом. У нее не было сил описывать друзьям, как она проживала каждый день своей жизни в заснеженном Ленинграде или в Лазареве на берегу Камы. А вот эти мужчины, бездомные и умирающие незнакомые ей люди, хорошо ее понимали.
– Я рад, что больше не нахожусь на Восточном фронте, – признался Пауль Шмидт.
«А я вот не рада, – хотелось ответить Татьяне, – потому что, когда я была на Восточном фронте, моя жизнь что-то значила».
– Ты был ранен не на Восточном фронте, – наконец сказала она.
Наклонив голову, она продолжала кормить его, глядя на металлическую ложку, касающуюся белой эмалированной миски. Она сконцентрировалась на запахе куриного бульона, на прикосновении рукой к белому крахмальному белью, к шерстяному одеялу, на прохладе в палате. Она пыталась отвлечься от картин Восточного фронта. Вот она кормит своего мужа… подносит ложку к его губам… спит на стуле рядом с его койкой… отходит от кровати и поворачивается…
Нет. НЕТ.
– Ты понятия не имеешь, что делают с нами Советы, – повторил он.
– Ошибаешься, Пауль. Я имею понятие, – возразила Татьяна. – В прошлом году я была медсестрой в Ленинграде и видела, что делают немецкие парни с нашими советскими мужчинами.
Он так неистово затряс головой, глотая бульон, что часть жидкости вылилась и побежала по подбородку. Татьяна вытерла ему подбородок и поднесла ко рту следующую ложку.
– Советы выиграют эту войну, – понизив голос, сказал он. – И знаешь почему?
– Почему?
– Потому что они не ценят жизнь своих людей.
Оба помолчали.
– А Гитлер ценит твою жизнь? – спросила Татьяна.
– Больше, чем ценил бы Сталин. Гитлер старается вылечить нас, чтобы послать обратно на фронт, а Сталин даже и не пытается. Он дает людям умереть, а потом посылает на фронт четырнадцатилетних подростков. И они погибают.
– Скоро будет некого посылать.
– Прежде чем это случится, Сталин выиграет войну.
Татьяну позвали к другому раненому, но потом она вернулась к Паулю с рождественским печеньем, оставшимся на ее подносе, и налила ему чай с молоком.
– Кстати, ты ошибаешься на мой счет, – сказал он. – Я был ранен в России. Над Украиной. Я летал бомбить объект, и меня сбили.
– Понимаю, – произнесла Татьяна.
– После выздоровления меня перевели на Северный пролив – менее опасное место. Смешно, правда? Мой капитан думал, что я потерял навыки. Но знаешь, когда я был сбит над Украиной, то попал в руки советских партизан, и они меня не убили. Они меня пожалели… Не знаю, может, потому, что это было на прошлое Рождество.
– Думаю, дело не в Рождестве, – сказала Татьяна. – Советские люди не празднуют Рождество.
Он взглянул на нее:
– И поэтому ты сейчас здесь? Этот праздник мало что значит для тебя?
Она покачала головой. Ей хотелось перекреститься, чтобы добавить себе сил, но она этого не сделала. Ей хотелось плакать, но она не заплакала. Ей хотелось быть сильной, твердой как скала, быть похожей на Александра. Но она не могла.
– Я нахожусь здесь, чтобы раненым было не так одиноко вдали от дома. – Голос Татьяны ослаб. – Я здесь, поскольку надеюсь, что, если сделаю что-то хорошее для вас, принесу хотя бы немного утешения, то тогда, возможно, где-нибудь в другом месте кто-нибудь принесет утешение…
Из ее глаза выкатилась слезинка.
Пауль с удивлением уставился на нее:
– Ты думаешь, это так работает?
– Я не знаю, как это работает, – ответила Татьяна.
– Он на Восточном фронте?
– Я не знаю, где он сейчас, – ответила она.
Не в ее власти было наделить голосом свидетельство о смерти, лежащее в черном рюкзаке в ее комнате.
– Тогда молись, чтобы его не занесло на Восточный фронт. Он не протянет там и недели.
– Да? – На лице Татьяны, вероятно, отразились все сомнения, и Пауль, похлопав ее по руке, сказал: – А, черт, не волнуйся, сестра Таня! Где бы он ни был – здесь или в лучшем мире, – знаешь, на что он надеется?
– На что? – прошептала она.
– На то, что у тебя все хорошо, – ответил Пауль.
