«Мне было лет одиннадцать-двенадцать, я учился в советской средней школе при нашем посольстве в ГДР. Естественно, шлялись после (и во время) занятий по всему Берлину. Тут кто-то из пацанов прибегает запыхавшийся, говорит – у Бебельплатц (это где фашисты книжки жгли) кино снимают, эсэсовцы ходят, солдаты вермахта со шмайсерами и вообще атас. Надо ли говорить, что мы туда бегом мчались, благо от посольства это недалеко. Прибежали, смотрим – немцы гражданские (массовка) одеты в старьё всякое, шляпы с полями, плащи и пальто до пяток, машины стоят военные, на каждой дверце фашистский орел со свастикой (правда, видно было, что наклеен – бумажный), в машинах солдаты в форме вермахта с карабинами, автоматами, каски фашистские и у каждого тоже эмблема вермахта на правой стороне мундира. Мотоциклы стоят, штуки три, с характерными номерами на передних крыльях – эсэсовские. Немцы в касках, очках мотоциклетных, в толстых регланах этих, похоже настоящих – часть потертые были. Фуражки эти с высокой тульей, с черепом-костями. И все с МР 38 и МР 38/40. У меня тогда руководство по немецкому военному переводу было 1943 года издания, разбирался, ну, со шмайсерами, короче. Тут же киношники, осветители, распорядители, все суетятся, ну и так далее. Зрелище было настолько натуральное, что мы там стояли разинув рот. А забыл… ещё флаги со свастикой вертикальные висели на старом здании, здоровые такие полотнища. Короче, шок для нас, советских пацанов. Даже (а тем более) в Берлине.
Понятно, что кино снимают, а всё равно не по себе как-то было. Но интересно до жути. А мы в красных пионерских галстуках – сразу ясно, что советские пацаны, немчурята тогда только синие галстуки носили, нас никто и не шугает, стоим, смотрим. Тут нас солдаты из ближайшего грузовика приметили. Что-то между собой перетёрли, один спрыгнул, к нам подходит и говорит, вы, ребята, не думайте плохого, вот у меня орёл со свастикой на мундире приклеенный, бумажный, отдирается легко, а на пряжке у меня – смотрите, мол – герб ГДР, свои мы, короче, а это всё кино. И улыбается на нас глядючи. Видно рожи-то у нас и впрямь были не самые добродушные… Раз даже делегат к нам подошёл. Ну, мы ему солидно так, мол, понимаем, видим, не дураки, снимайтесь дальше… Язык в той или иной степени большинство из нас знали. Смех и грех. Тут какой-то дядька к нам подбегает, движуху просёк, и нам на чистом русском – а ну пошли отсюда, мать вашу так, сейчас в посольство позвоню, чтобы вас родители выпороли, шляетесь тут, мешаете и вообще почему не в школе… Последний аргумент был наиболее убедительным, с какого-то урока мы и вправду смылись на эти чудеса посмотреть, потому не пререкаясь, брызнули обратно».
Насколько требовательно отнеслась Татьяна Михайловна к музыке в фильме, можно судить по такому факту: Микаэл Таривердиев написал для фильма 18 мелодий, но в итоге остались только две. Выбирая исполнителя песен, Лиознова прослушала лучших певцов Советского Союза, в том числе Лещенко, Ободзинского, Магомаева, подумывала о Толкуновой. Остановилась на кандидатуре Иосифа Кобзона. Но… Таривердиев был категорически против Кобзона, так как они из-за чего-то поссорились накануне. И когда Кобзон записывался, Лиозновой приходилось расставлять на лестничных клетках кордоны, которые извещали её о приближении композитора.
Фильм «Семнадцать мгновений весны» каким-то счастливым образом избежал строгой партийной цензуры. Хотя правки материала всё же были.
Лиознова рассказывала:
«Что же касается Андропова, то он просил изменить в фильме две детали: убрать из титров фамилии реальных консультантов с Лубянки, поскольку это были действующие офицеры разведки, и добавить эпизод о рабочем движении Германии. Мол, в сериале слабо отражена роль немецкого пролетариата. Первое пожелание мы выполнили легко, а над вторым… вмонтировали эту сцену в уже готовую серию. Вот и все вмешательство Андропова в фильм. Еще, помню, телевизионное начальство насмерть стояло, чтобы в картине не появился Молотов».
…И сколько ещё в архиве Татьяны Михайловны можно интересного встретить!
«Семнадцать мгновений весны» были показаны на телевидении почти сразу после окончания монтажа. Первую серию советские зрители увидели 11 августа 1973 года в 19.30 по первому каналу Центрального телевидения. Успех был ошеломляющий. Фильм по заслугам был оценен и зрителями, и критикой, и был отмечен Государственной премией РСФСР. Известно, что Фидель Кастро какое-то время недоумевал, почему на каждом вечернем заседании кубинского правительства недосчитывалось нескольких ключевых министров. Наконец ему сообщили, что ответственные товарищи сбегают домой, чтобы посмотреть по телевизору новый советский фильм о разведчиках. В ответ Кастро потребовал привезти ему картину и устроил просмотр для членов правительства всех двенадцати серий сразу.
