Что привлекло меня в нём? Во-первых, я никогда не делала картин о войне (исключение “Память сердца”, но здесь я, вероятно, не сумела высказать всего, что я теперь передумала и перечувствовала об этом, пережитом нами, трагическом отрезке времени). За время, которое отделяло нас от Второй мировой войны, к сожалению, погода в мире складывалась так, что возникала необходимость снова и снова возвращаться к страницам нашей славной истории с мыслью, какая переполняла каждого из нас, – хотелось, чтобы и западный зритель это понял: с нами нельзя быть нечестным, с нами можно и нужно дружить, а не воевать.
Это не я привнесла в материал, это жизнь, привнесла, которую прожили я и мой народ, моя страна. Это тот опыт, который накопился во мне как в человеке, гражданине, художнике, заставил меня так отнестись к материалу.
Тут существенны и ещё некоторые обстоятельства. Образ Исаева, как я его себе представляла, конечно, становился в ряд с героями, о которых я ставила фильмы всегда, всю жизнь, хотя все они очень разные, мои герои. Герой “Семнадцати мгновений весны” давал повод к тому, и тут я приходила к необходимости, может быть, даже несколько обострить мою мысль, полемизируя со своими оппонентами, чтобы в полной мере художественно, убедительно, доказательно и эмоционально рассказать не о супермене, не о пресловутом Джеймсе Бонде, а о человеке, который в силу обстоятельств делает это дело – отнюдь не самое радостное, а наоборот – мучительно тяжёлое дело на земле, но делает его, не жалея ни своих сил, ни своих нервов, ни самой жизни, – благородно, бесстрашно, честно и до конца. Вот исходный момент того, почему я взялась за эту, а не за другую картину.
Но самое главное, я собиралась сделать картину (без этого я её себе даже не представляю) не столько о буднях и подвиге товарища Исаева, сколько о работе одного человека, рассмотренной на фоне огромных усилий, проделанных его народом, его державой в деле разгрома фашизма. В противном случае, повторяю, за эту картину я просто бы не взялась. То есть для меня как режиссёра страницы жизни одного человека соразмерялись с жизнью целого народа.
Ещё один, отнюдь не праздный для меня вопрос: “Существовал ли реально человек такой профессии, выходящий на самый верх германского вермахта? До какой степени это соответствует действительности?” Такие вопросы задавали мне зрители, но я и сама их себе задавала прежде, чем меня начали спрашивать об этом. В одном из писем Сталина Рузвельту есть фраза, где он, как это у нас в картине и сделано, прямым текстом, недвусмысленно указывает на секретные переговоры, ведущиеся у СССР за спиной, подчеркивая, что мы на это (за спиной союзников) никогда бы не пошли. И мне думается, этого более чем достаточно для того, чтобы действие фильма развивалось так, как оно у нас развивается. То есть мы об этом знали, и знали своевременно, этого, с моей точки зрения, было достаточно для того, чтобы всё, что происходит в нашей картине, перевести в художественный ряд.
И ещё одно обстоятельство, которое сделало фильм таким, а не другим. Мне предстояло снять телевизионную картину. Природа многосерийного телефильма требует иной, чем в кинематографе, степени приближения к действительности, иного, более «гомеопатического», что ли, ракурса и рассмотрения. Специфика телевидения была мне незнакома: до этого я никогда телевизионных фильмов не ставила. Марафонский ход картины требовал и совершенно особых навыков профессиональной памяти, монтажа. Более того, никто до меня у нас, в Советском Союзе, не снимал фильмов такой протяженности. И хотя, по правде говоря, я не признаю проблемы “телевизионной специфики” в том контексте, который встречается у большинства критиков (просто телевизионный фильм должен быть “разборчив”, понятен для зрителей), я поняла, что подобное количество серий – это прежде всего и некое качество. Какое? Это можно было лишь попытаться себе представить. Опыта не было. Но на один вопрос я могла себе совершенно четко ответить: успех на телевидении – это когда твоя концепция понята всеми… Или почти всеми. При этом очень существен и вопрос о том, с каким произведением ты выходишь на телевизионную аудиторию, какова его форма, какова его изобразительная сторона, как твоя идея будет сформулирована, имеешь ли ты право ежедневно входить с ней в чужие дома.
Мне предстояло плюс к этому подумать и о том, что у телевизора усаживаются в одной квартире люди, обладающие различным образовательным уровнем. Это могут быть и академик, и школьник, и рядом с ними бабушка, и то, что они смотрят, должно быть интересно им всем. Для меня это было одним из генеральнейших вопросов создания фильма. Все должны были стать нашими зрителями. В сущности, так и получилось. Значит ход, который мы для себя избрали, оказался верным.
