- Пока нет надобности волноваться. Рзабала еще ничего не сделал, но необходимо соблюдать большую осторожность.
Мешади-Кязим-ага задумался и, наконец, поднял голову.
- Давай позовем его, дадим ему деньги, пусть отстанет от нас, предложил он.
- Да разве он сознается в том, что он шпион?
- Как же быть?
- Лучше позовите Набат-ханум.
Мешади-Кязим-ага засиял.
- Как это я совсем забыл о ней. Она как раз у нас.
- Тогда передай ей привет, скажи, что очень хочу ее видеть.
Мешади-Кязим-ага вышел. Я задумался. Наберется ли Набат-ханум смелости повидаться со мной? Я знал, что она боится мужа. Как-то она без его разрешения пошла в баню или в мечеть, и за это он избил ее. Сейчас я вспомнил, что мне об этом рассказывали. Если она не побоится и придет, как преподнести ей то, что я хотел сказать? С чего начать? Вполне возможно, что революция не играет для нее никакой роли, совершенно ей безразлична. Может быть, из страха перед мужем она не решится пойти наперекор ему, тем более перейти на нашу сторону. Я все больше и больше сомневался в том, что ее удастся использовать против Рзабалы.
Дверь отворилась, и в комнату вошла Набат-ханум. Она сняла чадру, бросила ее на диван, привела в порядок волосы, потом подошла, пожала мне руку и села.
- Прошу прощения, что без вашего разрешения сняла чадру, - заговорила она. - Сидеть в чадре с человеком, которого я люблю больше брата, в благородство которого свято верю, я не могу, мне стыдно. Чадра - тяжелое бремя для нас. Не знаю, когда мы избавимся от нее.
Я внимательно смотрел на Набат-ханум. Это была та самая Набат-ханум, которую я вырвал из когтей Махмуд-хана в доме цыганки. Но она совершенно преобразилась. Тогда она была одета, как все тавризские женщины. А сейчас передо мной сидела европейка. Волосы ее были красиво причесаны, в них сверкал драгоценными камнями большой гребень.
Несколько минут мы оба молчали. Я все не мог придумать, как объяснить ей свои мысли, в какую форму облечь их. Она же, очевидно, вспоминала, когда и при каких обстоятельствах в первый раз оказалась в этом доме. Наконец, я прервал томительную тишину.
- Прежде чем сказать вам, зачем я побеспокоил вас, разрешите поздравить вас, дорогая Набат-ханум, с бракосочетанием.
При этих словах на щеках у нее выступили красные пятна. Стесняясь, она опустила голову и с легкой дрожью в голосе ответила:
- Благодарю. Но, к сожалению, я должна сказать моему брату, что в жизни у меня ничего радостного нет, поздравлять меня не с чем, я не могу считать себя счастливой. Вы многое знаете обо мне. Сначала меня хотели обручить с сумасшедшим. Я тогда не знала, что делать, как освободиться от этого кошмара. Отчаяние гнало меня к цыганкам. Я просила их погадать, рассказать, что ждет меня в будущем. В результате, я попала в этот омут. Мое положение стало ужасным, и с каждым днем ухудшалось. Вы спасли меня, вырвали из рук бесчестного дяди. Я знаю, чего вам это стоило, мой брат Парвиз подробно рассказал мне обо всем. Тогда мой теперешний муж прислал ко мне сватов. Мои родители не давали согласия на брак с ним, но я сама, помимо их воли, вышла за него замуж. Думала, человек идейный, демократ, чего ж больше! Мечтала создать с ним настоящую, дружную семью. Увы! И тут мне не повезло! Я так несчастна!
- Почему же? - искренне удивился я.
- Чтобы объяснить вам, что он за человек, нужно много времени, а не один час.
- Если вы не торопитесь, поведайте мне, что вас угнетает, какое у вас горе. Может быть, я снова смогу вам помочь.
- Нет, я не спешу. Его нет сейчас в Тавризе, он на два дня уехал в Кавкан.
- По какому делу?
- Там у него, как он говорит, есть должники. Один из них скончался, вот он и поехал, чтобы получить деньги у наследников.
- Очень хорошо. Значит, вы свободны. Я тоже располагаю временем. Расскажите, что мучает вас, какой червь точит ваше сердце.
Набат-ханум тяжело вздохнула. Ее вздох свидетельствовал о глубоких переживаниях, о большом горе.
- Оказалось, что, кроме меня, у него есть еще одна жена. У нее какая-то страшная неизлечимая болезнь: на голове огромные шишки, свисающие на шею, на лоб, нос распух так, что закрывает все лицо, тело покрыто кровоточащими ранами. Словом, у этой несчастной женщины ужасный вид. Даже в кругу своей семьи она сидит с закрытым лицом, не хочет показываться близким. Кроме нее, в доме есть еще мать мужа. Едим и пьем все вместе. Больная не имеет отдельной посуды. Ежедневно я должна есть вместе с ними, сидеть против нее. Я не имею права ничего трогать без ее разрешения или без ведома матери. Пока они не скажут мне, я не могу взять себе ни еду, ни питье. Если мне понадобится хоть один шахи, я должна просить у его матери или у старшей жены.
- Интересно, почему такую больную держат дома?
