— Я из подразделения старшего лейтенанта Метелина.
Соснова передернуло, он повернулся к стоящим рядом офицерам.
— Известно. Каков поп, таков и приход. Уж эти мне вносовцы! Бездельники. Придется доложить генералу.
— Разрешите идти?
Соснов забрал у Иванова трость.
— Идите.
Нырнув в толпу бойцов, Иванов машинально оглянулся: не приметила ли связистка? Его трясло, как в лихорадке, едва унес ноги. Зато Петя Кремлев, посланный Бугаевым проследить незаметно за «порядком», выстоял до конца развязки. Некоторое время Клава скучала в одиночестве и вдруг обратила внимание на белую трость у Соснова. Не колеблясь, решительно подошла к капитану, лицо ее осветилось улыбкой.
— Коля?
Соснов оглянулся.
— Добрый вечер, товарищ капитан. Вы, оказывается, настоящий хозяин слова, пришли все-таки.
Соснов покосился на приятелей. Клава продолжала улыбаться:
— Теперь понятно, какой вы временный командир взвода.
— Позвольте, откуда вам известно мое имя?
— А эта газета и ваша трость вам ничего не говорят? Вы же сами назначили...
Соснов покраснел. Офицеры весело зашумели.
— Не отпирайтесь, капитан.
— Газета и трость полны тайного смысла.
— Вам везет, Соснов!
— Берите его за бока, девушка, чтобы не увиливал. Знаем мы его!
— Погодите вы! — крикнул Соснов. И Клаве: — Черт возьми! Это что еще за комедия?
Клава напряглась, что-то в ней будто оборвалось:
— Как вы со мной разговариваете, товарищ капитан? Я же женщина.
— Вы солдат, — отрезал Соснов. — Кру... Идите!
И тут только Клава поняла, что доверчивость завела ее в непролазную трясину: кто-то зло подшутил. Она сжала голову руками, будто пряча глаза от стыда, убежала.
«Кто же это? Кто же это?» —плакала она.
А виновник сидел в блиндаже и не мог стянуть с набрякших ног сапоги. Подоспевший Кремлев кудахтал над ним:
— Осторожнее, голенище оторвешь!
Иванов как-то весь померк, глаза потускнели, словно хворь одолевала его.
— Надо же было, чтобы товарища капитана тоже Николаем звали, – сокрушался он.
Вокруг теснились солдаты, комментируя и горя любопытством. Бугаев, видя, как мучается Иванов, снимая сапоги, покачал головой:
— Эх ты, женский размер!
— Э, Бугаев, история!
— Что еще за история?
Иванов неопределенно пожал плечами.
— Очень прискорбная, — ответил за него Кремлев. — Гляжу, лицо засиженное мухами, нос, как старый стоптанный валенок, и приманки никакой в глазах.
Разочарованный Бугаев хлестнул Иванова словами:
— Брехло! Пули отливал — ювелир, упоение...
Иванова будто в живую рану толкнули, вскочил он
бешеный, схватил Кремлева за грудки и яростно прошипел:
— Гляди у меня, сопляк! И ты тоже, — люто покосился на Бугаева. — Не троньте ее. Красивше Клавы на свете никого нет. Запомните это!
Солдаты один за другим покинули блиндаж.
Вечером звонил Соснов, требовал меня, но я гостил у Санина. Иванова капитан засадил на пять суток на дивизионную гауптвахту.
— Но это не самая страшная беда, — рассказывал Бугаев. — Связи нам коммутатор с живым миром не дает. Клава нашего Миколашки оказалась там начальником, коммутатором ведает. Бойкот девки объявили «Воздуху».
История эта, однако, имела свое продолжение. На следующий день я давал объяснение генералу. Иванову было добавлено еще пять суток ареста. Уходя из штаба и столкнувшись с Сосновым, я не утерпел, посоветовал ему не вводить людей в заблуждение своей внешностью.
— Что ж, прикажете мне изуродовать себя? — спросил он.
— Нет, очистить хотя бы на капельку то, что находится под позолотой, — ответил я.
Но он притворился, что ничего не понял.
