Те, кого мы любим - живут полностью

Люди, толпясь, разобрались у нар буквой «Г» в две шеренги. Зрелище неприглядное. Незаметное в общем скопище бросилось в глаза, когда образовалось некое подобие строя. Стояли люди не двадцатого, а пещерного века. Небритые, грязные, незаправленные: взгляд у каж­дого тяжел и мрачен. Громов оглядел штрафников, опросил:

— У кого есть при себе иголка с ниткой? Выйти из строя.

После долгой паузы выяснилось, что только у одно­го бойца оказалась принадлежность первой необходимо­сти. Он сделал шаг вперед. Невысокий, ладно сбитый паренек, на верхней губе еще теплится светлый пушок.

— Больше нет? — переспросил генерал. И доба­вил: — Выйти из строя тем, кто сегодня подшил к гим­настерке чистый подворотничок.

Шаг вперед сделал пожилой, немного неуклюжий, с покатыми плечами солдат, выбритый и опрятный. Уста­лыми умными глазами он мерял генерала.

— Чем вызвано то, что вы привели себя в порядок?

— Люди, товарищ генерал, всегда остаются людь­ми. Если они, конечно, люди, — ответил солдат.

Громов кивком головы согласился с тем, что услы­шал, но думал в эти минуты, может быть, вопреки своему желанию, о другом. Он всегда восхищался устройством жизни, был причастен к ее целесообразно­сти, а здесь столкнулся с ее величайшей нелепостью: на какое-то время не мог связать концы с концами, по­колебав в себе уверенность в то, что считал справедли­востью и закономерностью. Он даже пожалел на миг, что ему вздумалось завернуть к штрафникам. Он немед­ленно прогнал от себя эту мысль и твердо сказал, обра­щаясь к старому солдату и юноше-штрафнику:

— За соблюдение правил воинской жизни и аккурат­ность освобождаю вас из-под стражи, — и своему адъю­танту: — Распорядитесь перевести людей. Право выбора рода войск оставьте за ними.

В неровном строю солдат пульсом забилось волнение. Кое-кто незаметным рывком расправил под ремнем гим­настерку, второй — застегнул у ворота пуговицу, тре­тий — вытянулся тополиной стройностью.

— Не забывайте мудрости своего товарища, — ска­зал Громов уже всем штрафникам. — Назначение че­ловека многогранно, но главное — это оставаться чело­веком, где бы ты ни был и кем бы ты ни был. Желаю вам успехов, друзья.

Генерал направился к выходу. Почти у порога его остановил Савелов.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться?

— Слушаю вас.

— Вы еще придете к нам?

Громов усмехнулся.

— Теперь, когда я познакомился с вами, обязательно. И не один раз. И если вы мне поможете, то мы, того и гляди, окончательно упраздним штрафную роту.

Раздался дружный веселый смех. И в нем была не только неподдельная радость. Люди почувствовали себя людьми. И для этого, оказывается, не так уж много на­до было.

Вечером Калитин пригласил к себе. После посещения штрафников мы возвратились домой к обеду. Я был уверен раньше, что знаю этот народ, жил некоторое время среди него, теперь эти люди открылись новой стороной, заставили и на самого себя взглянуть иначе, многое в себе переосмыслить, понять, объяснить. Долго спорил с Калитиным. Я отдавал должное его жизненному опыту, возрасту, наконец его разуму, но разделить его взгляда не мог. Напротив, я должен был сказать ему, что Громов глубже и лучше разобрался в Савело­ве, чем он, инженер человеческой души.

— Когда в споре прибегают к переоценке достоинств оппонента, то это уже спекуляция, — разобиделся Ка­литин. — Не думайте, что, наступив мне на больную мозоль, вы вынудите меня проституировать свои убеж­дения, плевать в лицо богу, которому поклонялся вчера. Гуманизм советского человека — это не хлипкое сердце барышни, не чувствительная слеза. Савелов—классовый враг. Скрытый, беспощадный. Он причинил больший ма­териальный вред государству, чем любой бандит из шай­ки Гитлера... Вас разжалобили сладенькие сентенции Савелова. Нет. Наследие прошлого надо вырывать с корнем. Революция была совершена не для того, чтобы на ее плодоносящем дереве спустя двадцать пять лет угнездился короед.

— Меня всегда интересовало, — возразил я, — не следствие, а причина...

— Не рядитесь, Метелин, в одежды интеллигентской добродетели. Встреться этот бандит у вас на дороге, вы что, прошли бы мимо?

— Мы говорим о разных вещах. Я бы не прошел ми­мо, я бы убил его, — ответил я.

Но с Калининым так и расстались, не решив до кон­ца чего-то главного. Отправляясь вечером к нему, я внутренне готовил себя к новому и жаркому бою. Кали­тин был типичным сыном своего века, и, как все другие, он тоже был заражен грибком отрицания: все, что дур­но, — наследие и ничего больше! Скажи ему, что среда, в которой живет он, может быть благоприятной для рож­дения порока, он вырвет твое сердце. Отрицание у своего времени несовершенств и признание за ним толь­ко лишь добрых начал составляло его сущность. Но все-таки я хотел наступить Калитину на больную мо­золь.