Те, кого мы любим - живут полностью

На некоторое время мой вопрос вывел из равновесия и нарушил строй ее мыслей. Но она продолжала идти, погруженная в себя.

— Вы меня не слушаете? — спросил я.

— Есть женщины-цветы, — сказала она. — И есть женщины-злаки. Я отношусь к цветам. Первые созданы, чтобы украсить жизнь, вторые — продолжить ее и быть кухарками. Поэтому...

— Но вы же любите Калитина?

— Да, я люблю его!

— В таком случае вы можете сделать всё.

— Кроме одного — стать его женой.

— И об этом знает Калитин?

— Я не вижу в этом беды, знает или нет. Век женщины тридцать лет, все остальное — блеклая скудность! Красный мак доставляет радость человеку всего один день. Но радость необыкновенную, радость солнца. И я напою его грудь, потому что люблю его, этой мгновен­ной радостью. И через него, может быть, и сама отве­даю этот миг...

И опять мы оба надолго смолкли.

— А вы знаете, Соснов до одури любит вашу Ари­ну?— вдруг сказала она.

Сердце во мне заколотилось.

— И добавьте: готов насолить мне.

— И еще как! Вы для него — похуже, чем облезлая кошка. На днях он рассказывал, что вы за фрукт! Но чем больше он лил на вас мазута, тем выше вы вы­растали в моих глазах и нравились мне. Видно, меня тянет сильнее к пороку, потому что, пока я знала вас чистеньким и прилизанным, во мне вы не вызывали нет каких чувств. Кроме, может быть, презрения. А те­перь...

— А теперь? — переспросил я.

— Теперь я уверена, что вы можете быть мне хоро­шим другом. В самом деле, почему бы нам не стать друзьями?

— Я не верю в дружбу женщины и мужчины, тем более в нашу с вами. И не спрашивайте почему. Вы слишком женщина, и я — мужчина. Если же вы так не считаете, то предложение звучит слишком оскорбитель­но. Предложите ее лучше Соснову. Он заверит вас в своей собачьей преданности.

— Не говорите гадостей. У меня сегодня хорошее на­строение.

— А вы мне его уже испортили.

— Тем хуже для вас. Вы чем-то похожи на свою Арину. И она, едва услышав от Соснова, что вы штраф­ник, что настолько черны, что вам отказали в академии, готова была в петлю лезть. Вместо того, кстати, чтобы разобраться и дать трепачу по носу.

— Почему этого не сделали вы?

— Я десятая спица в колеснице.

— Вот она цена ваших заверений в дружбе! — усмех­нулся я. На душе стало горько. Хотя Надя не удивила: и раньше я был убежден, что ждать от Соснова доброго расположения смешно и глупо. Он изменил тактику, рассчитывает войти в доверие к Арине, поколебать ее уверенность. Вот откуда, оказывается, у нее столько бес­покойства и черной тревоги! Осведомитель Соснов. Од­нако выглядеть перед Надей комичным я не желал, по­этому стал с юмором раскрывать карты и расчеты Соснова.

— Не выкладывайте, я знаю, — прервала она, — Но вы не упивайтесь своей силой. Он всерьез любит Арину. И когда женщина знает об этом, это много зна­чит, если даже она сама не любит.

Мы подошли к «почте». Землянка вырыта у самой дороги. Из окошка под сугробом пробивался желтый огонек. «Может, Арина?» — мелькнуло у меня. Надя громко рассмеялась, перехватив мой взгляд. Ей отклик­нулось эхо.

— Хотите зайти к нам?

— Нет.

— Боитесь со мной? Арина взгреет...

Но внимание привлекли вдруг голоса, донесшиеся из-за спины. Мы оглянулись. Навстречу шло двое воен­ных, в которых почти сразу признали Соснова и Звягин­цева.

Звягинцев громко, взахлеб что-то рассказывал.

— Ваша первая любовь! — кольнул я Надю.

— К сожалению, да. Веселый человек... — отозва­лась она, глядя на приближающихся.

Они тоже узнали нас. Звягинцев умолк, даже голо­ву вытянул вперед, как гусь, опешив от неожиданности. Надя продолжала смотреть в их сторону. И вдруг, вы­ждав, когда они подошли почти вплотную, она обхвати­ла мою шею обеими руками и звонко поцеловала в гу­бы. Теперь я опешил от неожиданности.

— Это вам за «первую любовь»! — Надя засмеялась и легко сбежала по ступенькам в землянку.

Подошли Соснов и Звягинцев.

— О, ты, брат, я вижу, не теряешь зря времени?!

— Амуры плетет одновременно с двумя...

— Убирайтесь вы ко всем чертям! — сказал я и за­шагал прочь.