Те, кого мы любим - живут полностью

— Ты у меня самый лучший. Я тебя ни с чем не могу сравнить! Не объять тебя и не постичь, как океан. Я не знаю как жила бы я, не будь тебя. Шла бы в жизнь, как в пустоту. Без тебя бы у меня не было солнца, весны, утра, ночи, дня. А сейчас я самая богатая на земле — у меня есть ты. Самый неповторимый, невыдуманный, та­кой, как есть. Мне больше всего в тебе нравятся твои руки, — она стала целовать мои пальцы. — А еще боль­ше мне нравишься весь ты.

Волосы ее слегка блестят, у нее белая красивая шея.

— И все-таки я богаче, — возразил я.

— Это почему?

— Потому что у меня есть ты, — и, обхватив ее гиб­кую талию, закружил по землянке. — Ты единственная, невыдуманная. Такая, как есть. И если бы даже кто-то самый гениальный захотел тебя выдумать лучшую, то только бы обжегся, потому что к солнцу ничего приба­вить нельзя. Даже убрать с него пятна.

— А разве и у меня есть пятна?—остановилась она.

— Еще бы! — воскликнул я серьезно. — И главное из них — это то, что ты не прочь соловья кормить бас­нями.

— О! Это лишь начало, — рассмеялась она звонко. Но тотчас, оборвав смех на полуслове, спросила:

— Ты любил кого-нибудь до меня?

— Любил ли?.. Кажется, что — да. Хотя, если ка­жется, то это уже неправда. Впрочем, этому человеку я обязан всем лучшим в себе, с ним я, когда переехал в город, учился в школе, а потом в институте. И если бы она сказала — да, я был бы всегда возле нее. Но она лучше и выше меня.

— Тебе грустно?

— Нет, это не то слово. Меня скорее наполняет гор­дость, что в жизнь приходила не серость, не посредствен­ность, а человек замечательный и красивый.

— Ты хороший... — Арина потерлась своей щекой о мою щеку. — Я всегда это знала. — И уже весело крик­нула Иванову:

— Николай Васильевич, можно вас на минутку?

Иванов тотчас показался из-за перегородки, вопро­шающе глядя на Арину.

Она передала ему со стола бутылку с коньяком.

— Старший лейтенант разрешил, чтобы мы все вы­пили немного. Откройте, пожалуйста.

— Ты не веришь в мои способности? — спросил я у Арины.

— Просто хочу угостить твоего товарища.

Иванов стрельнул взглядом в мою сторону, ухмыль­нулся.

— Штопора у нас нет, товарищ старший лейтенант. Нам все выдают в розлив. Тут надо уметь. — И ловким взмахом ударил донышком бутылки о ладонь. Пробка со свистом полетела в потолок. Запах мореного дуба защекотал в носу.

— Как вкусно пахнет. Осенним листом, — открыто засмеялся Иванов.

— Раз вкусно, то к столу, — скомандовала Арина. Коньяк разлили в стаканы. — Мужчины, за вами тост.

— Давайте вы, Иванов, — подмигнул я.

—Тост можно. Только вы, Арина, что ж донышко только закрыли. Один раз можно бы и сто грамм... А тост мой будет за одно, — Иванов исподлобья поко­сился на меня. — За то, чтобы вы, Арина, никогда боль­ше так долго не ждали, как сегодня. Потому что в ожи­дании одна мука. Значит, чтоб не было сердцу жен­скому мук.

— Хорошо! — пылко воскликнула Арина.

— Что ж, можно и за это, — согласился я.

Иванов почти стакан коньяку опрокинул одним глот­ком. Выпили и мы.

— Ну, я пойду. Мне пора на пост, — Иванов взял со стола два ореха, направился к двери.

— Позвольте, Иванов, — задержал я его. — Ведь вы дали мне пинка?

— Не заметил, товарищ старший лейтенант, — пере­дернул он плечами. — Я только хотел, чтоб не было мук. И если мужчина — кремень, то селезенкой чует, что его ждут.

Иванов вышел.

— Ишь, какой дамский угодник, — проворчал я. Но Арина была иного мнения. Ее не удержать.

— Вот тебе! Отхватил пирога? Отлично сказано — мужчина-кремень! — И то ли от мгновенно подейство­вавшего вина, то ли и в самом деле ивановский про­зрачный, как кисея, намек пришелся кстати, но зажглась она восторгом. Я подумал, глядя на нее, смеющуюся, что она не может не вызвать симпатии, если разбудила сочувствие даже у замкнутого на все замки Иванова; позавидовал ее непринужденности, не утратившей в себе ничего ее юности. Отдельное ее слово, часто ничего не значащее, взгляд, легкое движение руки, поворот головы, жест — все ее присутствие наполняло глубоким искренним смыслом жизнь. Я не заметил, не понял, про­глядел, когда она вошла в меня, стала частью меня самого, моим смыслом, моим содержанием. Там, за дверью землянки, не было вздыбленного мира, кутерь­мы и неустроенности. Была звездная бездонь и тишина. И мне уже не было дела до безветренной пустыни, в которой сгорали страсти и чувства; в ней жила моя лю­бовь, и я был обеспокоен и счастлив ею.

— За тебя, — поднял я стакан.