Вскоре Андрея эвакуировали в глубокий тыл, и началась его жизнь на колесах, потянулись серые, однообразные дни. Наташа, проводив его до Саратова, возвратилась на фронт. Куйбышев, затем Чкалов, Свердловск и многие другие города принимали Андрея. Дольше всего он задержался в Свердловске. Даже в часы мучительной слабости он не переставал ни на минуту думать о Наташе. Письма от нее возвращали его к воспоминаниям, к жизни, полной нечеловеческих лишений и смертельной опасности, уводили туда, к волжским берегам, где решались судьбы страны и его, Андрея, судьба, теперь затерянная среди искалеченных и обезображенных войной людей. Каждый листок письма Наташи нес в себе запах гари, дышал событиями страшной войны. Он слышал взрывы, воочию видел, как гибли люди, слышал стоны израненной земли, будто находился не среди тишины и покоя, а в распластанном, растерзанном городе на Волге. Тревоги и страхи за Наташу как-то заставили его написать ей, чтобы она попыталась как-нибудь вырваться из кромешного ада.
Ответ последовал прямой и резкий: Наташа удивлялась, как он мог о ней так подумать. Ведь она поступает точно так же, как поступил бы он сам. Это веление ее сердца, и уклониться от него она не может. В глубине души Андрей не мог не согласиться с разумностью ее доводов. Он понял и другое: поступи она иначе, согласись с ним, она бы утратила в его глазах какую-то долю обаяния. Сам он, выведенный из строя, не мог отомстить тем, кто искалечил его жизнь, сеял смерть, принудил людей в тылу испытывать лишения и нужду. Наташа несла там, на фронте, двойную тяжесть, борясь и исполняя свой и его долг. Поэтому для Андрея был праздником день, когда он получил от нее сообщение о том, что ее наградили орденом. Он поднял на ноги весь медицинский персонал, товарищей по палате. Его чувство разделяли — поздравляли, пожимали руки. Казалось, не она, а он получил награду.
Фотография Наташи стояла на тумбочке, и Андрей видел ее точно живую, вот с этим, так памятным ему росчерком круто изогнутых бровей, с продолговатым, чуть-чуть раскосым разрезом карих глаз. Он вслух беседовал с ней, брал в руки, переставлял с места на место, засыпал шутливыми вопросами, сам отвечал на них, от души смеялся; удивляясь ее остроумию. В ту ночь он уснул с фотографией на груди.
Было это ранней весной, когда первое пробуждение природы сладко будоражит сердце и хмелем кружит голову. Летом, а затем осенью вновь пришли веста о новых награждениях Наташи. С наступающими войсками она находилась где-то на Украине. Письма от нее стали приходить с перерывами. Андрей нервничал, клял судьбу, докторов, которые, по его глубокому убеждению, медленно лечили. И как-то написал ей полное горечи и сомнений письмо. Наташа незамедлила прислать ответ, журила его, приказывала быть разумным человеком: для нее во всем мире существует только он.
Здоровье постепенно восстанавливалось. Андрей уже ходил по палате, даже прогуливался во дворе. Настроение поднялось: он надеялся скоро вернуться в строй, наверстать упущенное, навсегда избавиться от бремени беспомощности и надоевшего ему однообразия. Переписка с Наташей возобновилась с новой силой. Они знали каждый шаг друг друга, делились всем, что вскипало в груди, к чему тянуло, звало. Наташа не хуже самого Андрея могла рассказать о его соседях, врачах, заботливой няне и о многих других подробностях жизни ее близкого друга.
За месяц до полного выздоровления Андрея в Свердловск из фронтового госпиталя прибыл капитан Крайнев. Он попал в палату к Андрею. Увидев на тумбочке фотографию Наташи, капитан авторитетно изрек:
— Красива. Романтик за такую жизнь отдаст. Особенно этот монгольский тип глаз. Сильно.
Одногодки Щербатов и Крайнев почти ничего не имели между собою общего. Андрей в сравнении с капитаном казался юнцом. И не столько по внешнему облику, сколько по взглядам и убеждениям. Прожив сравнительно немного, Крайнев испытал за три жизни. Семь раз ранен, на каких только не перебывал фронтах, служил командиром взвода, разведчиком, десантником и некоторое время — адъютантом у генерала. Был он к тому же и незаурядным рассказчиком анекдотов. Люди к нему буквально липли. Относясь беспечно к жизни, он никогда ни на что не жаловался и, пожалуй, не страдал. Популярным человеком капитан стал и в госпитале. О нем заговорили, выдумывали много небылиц, передавали из уст в уста его остроумные анекдоты. Он был красив, отличался атлетическим сложением.
Андрей крепко подружился с капитаном, рассказывая ему о Наташе, читал ее письма. Капитан умел слушать. Но в заключение обычно повторял:
— Не осуди, женщине — не верю.
— Фома! — смеялся Андрей и с жаром принимался доказывать. — Они приносят нам жизнь, оберегают и украшают ее…
— У всех влюбленных — песня на один мотив.
