Следующие отрывки взяты из сессий, во время которых удалось поймать после трех лет анализа в ассоциациях Анжелы летучие отсылки к ее телу как объекту либидинальных вложений. И с этими отсылками возник первый проблеск организации ее детских сексуальных фантазий и ранних эдипальных образов, другими словами, развивающаяся сердцевина ее невротических трудностей, как противовеса ее нарциссическим конфликтам. Все эти первые годы разные мои вмешательства, направленные на то, чтобы высветить это пропавшее измерение ее психической жизни, оставались почти без ответа. Мой голос «беспокоил» ее, потому что она «внезапно осознавала, что мы два разных человека»; мои слова в нее «проникали, как чужеродные тела», и ей «нужно было время, чтобы их переварить». Кристально четкий образ зеркального переноса в описании Когута (Kohut, 1971). У меня, конечно, было много свободно парящих гипотез о ее психической структуре и либидинальной экономии, в частности, некоторое представление, о чем у нее могут быть сексуальные фантазии. Ее «ужас перед музыкой», например, вызывал чувственное воспоминание о голосе матери, а также о первичной сцене, смещенные теперь на музыку и африканские ритмы. В конце концов, я смогла понять, что Анжела воспринимала мой голос как бессознательный символический эквивалент груди, а слова — как бессознательный символический эквивалент фаллоса. Вместо того, чтобы нести в себе возможность осмысления эдипальной сцены, мои слова причиняли ей боль и вносили путаницу. Ее вид бесплотного духа, обитающего в неведомом пространстве, ее постоянный страх «потерять свои границы», утратить контакт с реальностью или слиться с другими людьми, вызывал образ хрупкой девочки, все еще неуверенной, что ее тело может «вмещать» ее (Bick, 1968): образ тела, которое проницаемо, нестабильно, возможно, непознаваемо.
Анжела заявляла, что никогда не смотрится в зеркало, а если случайно увидит свое отражение, то не узнает его. Ее мощное отрицание своего телесного Я как объекта нарциссического интереса сочеталось со столь же сильным отказом признавать такие телесные состояния, как голод, жажда, боль или болезнь. Как бы ей ни хотелось есть или пить, она умудрялась не отдавать себе отчета об этих биологических позывах часами. Когда я однажды спросила ее, так же ли она забывчива о выделительных телесных потребностях, она быстро ответила, что забывает об этом совершенно, так что наяву и не могла бы вспомнить, как она это делает. О своих сексуальных желаниях или эротическом телесном Я она вообще не упоминала. Правда она предлагала мне ученые диссертации о сексуальности, как темы для размышлений, в которых она объясняла, как ошибался Фрейд, когда строил всю свою концептуальную систему психической структуры и психопатологии на либидинальных импульсах. Страх, что в анализе ее могут подвергнуть «ошибочным интерпретациям такого рода», не позволил ей начать свой анализ гораздо раньше. (Анжела искала аналитической помощи после периода острой депрессии, когда ее близкая подруга настояла, чтобы она пришла ко мне хотя бы один раз.) «Мне не нужен такой фрейдистский анализ; у меня нет сексуальных проблем; мои трудности лежат совсем в другом измерении», — пояснила она.
Достаточно любопытно, что эфирное и иномирное самовосприя-тие противоречило явному телесному интересу, на который Анжела никогда не ссылалась: она одевалась чрезвычайно тщательно и элегантно. Летом на ней часто были только белые одеяния — чудесно скроенные брючные костюмы, длинные юбки с белыми вышитыми блузками, ручной работы шелковые рубашки с подходящими шарфиками — никакого диссонанса, но поразительно не по текущей моде. Хотя и бесплотная, она явно хотела быть привлекательной, притягивать внимание к своему телесному Я, как объекту либиди-нального интереса. Но чьего? Возможно ли, чтобы она была только «телесным объектом» созерцания или эротически загруженным телом для себя одной? Можно подумать, что эта забота об одежде была неотъемлемой частью ее нарциссической структуры самой себя. Но чтобы она означала, будь она отделена от какой бы то ни было внутренней объектной репрезентации? Разве было бы понятно такое вложение в физическую привлекательность без каких бы то ни было объектно-либидинальных уз, даже горячо отрицаемых самой Анжелой, или, по всей видимости, бессознательных?
Однажды, к моему удивлению, Анжела сказала, что чуть не пропустила сессию, потому что у нее не хватало времени постирать свою одежду. Среди ее бесплотных ассоциаций эта мимолетная ссылка на свое физическое тело, хотя и ограниченная одеждой, которая к нему прикасается, вызвала такое же удивление, как бредовая мысль в прекрасно выстроенной диссертации.
